Наум Заревой - осиновый кол в руке революции

Жаль, прошел вчера…

 И студент вступил на Троицкий мост, который коренные петроградцы все никак не могли называть по-новому: Равенства.

Володя насвистывал танго «Магнолия», привычно скользя взглядом по  чугунным финтифлюшкам моста,  узорным трехглазым фонарным столбам с монограммами выпивохи Александра Третьего на цоколях.

Направо над серо-голубой гладью краснели равелины Петропавловской, позади осталось Марсово поле, впереди темнела деревянная Троицкая церковь, где отпевали невинно убиенного петрова сына, несчастного царевича Алексея.

Группка иностранцев – гетры, дорогие клетчатые костюмы для гольфа, темные очки, спесь и любопытство. Молоденькая, бедно одетая  девушка-экскурсовод в сером беретике успела зацепить слух Володи концом фразы: «…а под нами точно вдоль Троицкого моста проходит Пулковский меридиан». Что за чепуха, как меридиан может быть «под нами?» Он что, закопан? Ну, гуманитарии…

Облака разошлись, солнце брызнуло на серую воду – и Нева засверкала, заискрила, запереливалась жемчужными отблесками.

Шпиль над Петропавловской крепостью послал золотой лучик – отражение ангела.

Володя свистнул в два пальца, напугал сонных сизых голубей на перилах, и воскликнул:

–Жить-то как хорошо, народ! Прролетарский привет ленинградцам!

«Эх, грянуть «Марш, марш, вперед!», так милицию позовут, буржуи. Омещанились все, им песней уши не продуй, сердец не царапни… мышки-людишки.  Правильно Маяковский врезал: «Страшнее Врангеля обывательский быт!» 

Хорошо бы после института на Север, спасать людей на зимовках, или в Среднюю Азию, драться с чумой, как Заболотный и Турчинович-Выжникевич.

На оленях или низкорослых лошадках, сквозь пургу или песчаную бурю. А там, в чуме или юрте, умирающий больной, и ты его спасешь, конечно, спасешь, устало выйдешь после многочасовой операции, вытирая обожженные за годы дезинфектантами руки, и потом Елка посмотрит удивительными  глазами цвета весенних листьев… 

А Елка… сердце стучит сильнее и так неровно, из-за одного ее взгляда.

 С ней, вместе,  рука в руке… и одно дело на двоих. Она поймет, эти платья, туфельки – ерунда на постном масле, нэповская дребедень, гнилье. Главное, это если всерьез любишь, как он. Тут хоть в реку кинешься, хоть в небо полетишь, между планетами,  для Нее, Единственной». 

Забренчал за спиною трамвай, бегущий по рельсам, почти незаметным на серой глади моста. Володя оглянулся на вишнево-красный вагон с кремовым верхом.