Проклятие Прометея. Книга вторая. Александр, сын Филиппа. Герой

- Но там нет Её, Гефестион.

- А где же Она?

Её храм в Эфесе сгорел, когда Она пришла встретить меня в этой жизни. И теперь Она ждёт. Ждёт меня. Там. В Азии. Она обещала.

- Она в Азии. Я знаю. И она ждёт меня там.

- Ты пойдёшь за ней?

- Да!

- А кто она?

Её храм в Эфесе сгорел в день моего рождения. Но не говорить же об этом - даже Гефестиону. И я молчу в ответ.

А ещё я вдруг понимаю – я вспомнил. Очень многое о себе, самое важное о себе – я вспомнил о Ней.

- Может, всё-таки сходим к нимфам? – догнал нас Птолемей.

Красный весь, мокрый, даже следы маленьких зубов на плече... И когда успел?

- Нет, не сходим, - говорю. – Мы их к себе пригласим.

- А откажутся? Почти богини, всё-таки... – с сомнением в голосе произносит сын Лага.

- А мы кто? Почти боги! Оружие к бою!

Они не отказались – я сам их приглашал. И та, что осталась со мной, была весьма хороша. Но с ней – с почти богиней, - я чувствовал себя лишь почти богом. Хорошо, что она этого не почувствовала.

- Ты такой горячий, - вздохнула она в первый раз.

- Ты такой неутомимый, - шептала она потом.

Она стонала и говорила какие-то нежные слова, она была довольна и даже, наверное, счастлива...

- Ты такой горячий, маленький царь, - целуя мое лицо, выдыхала она. – Ты выжег меня дотла. Ты любишь меня?

Что я мог ей сказать? "Ты – не Она"? "Не люблю"? Я промолчал – и сделал всё, чтобы она забыла про свой вопрос, чтобы не в силах была его повторить...

- Ты такой горячий...

Гори в моём огне, маленькая нимфа!

Гори, сгорай – чтобы я хоть на миг забыл о том, что ты – не Она.

Чтобы, забывшись, прошептал: "Я люблю тебя", но – только забывшись, чтобы потом ни ты, ни я сам не могли вспомнить эти слова.

Гори...

***

Рука сжимает шар, так похожий на мир, о котором ты рассказывал нам, учитель. Мир – такой маленький, но всё равно бесконечный и безначальный. Шар...

Пальцы медленно разжимаются – и шар летит вниз отяжелевшей весенней каплей с готовящейся к гибели сосульки...

Кап!

Или, вернее – бздынь!

И долгое – у-у-у-у.

.

Потому что у самого ложа, под рукой, сжимающей сверкающий металлическим блеском шар, примостилось широкое бронзовое блюдо.

И рука, державшая только что упавший шар, сжимается в кулак. И этот кулак нисколько не похож на хилый кулачок жадноватого философа, привыкшего к почестям и славе, любящего золотые погремушки и душистые благовония, тёплые ванны из оливкового масла и сытные трапезы.

Кулак воина. На миг. Всего на миг...