Проклятие Прометея. Книга вторая. Александр, сын Филиппа. Герой

- Зачем это, учитель?

- Радуйся, Александр, - сладко зевая, приветствует меня Аристотель – жадноватый и изнеженный мудрец, потирая красные от бессонницы глаза кулачками придворного философа, так не похожими на руки воина. – Радуйся, что не видишь моих снов.

- Похоже, ты тоже боишься их увидеть, - кивая на шар и блюдо, кажется, до сих пор тянущие своё бесконечное "у-у-у...", замечаю я.

- Я боюсь закрыть глаза, мальчик мой. Очень просто убить льва в шесть лет, если ты - Ахилл. А если ты – Александр, то ничего не стоит выйти в шесть лет за пределы гинекея царицы Олимпиады, где время застыло, пропало, исчезло, осталась лишь память.

.. Обрезанная, калечная память-скопец, память только о хорошем, светлом, беззаботном...

- Ты вообще не спишь?

- Да, Александр. Я предпочитаю не бояться...

- Не бояться?! – словно что-то взрывается внутри меня. – Бегать от своего страха, по-твоему, значит – не бояться? А как же твоё аретэ?

- Не все же способны бежать навстречу...

Мы не договорили. Мы не поняли друг друга.

А на следующую ночь я сел у его ложа – и поймал на лету падающий из разжавшихся сонных пальцев медный шар, не дав коснуться блюда, загудеть, разбудить. А Птолемей привёл одну из бессмертных бесстыдниц...

- Как спалось, учитель? – спросил я, придя к нему утром.

- Радуйся, Александр, - улыбнулся он. – Твой учитель, кажется, научился не бегать от своих страхов.

Глаза его всё равно были красны от бессонницы. Только страх увидеть сны был здесь вовсе не при чём.

- Вот так жеребец ваш старичок, - хихикали ночью нимфы, выстраиваясь в очередь у двери в его покои и не выходя до утра.

– Настоящий жеребец!

А я, слушая эти оды Аристотелю, вспоминал ни с того, ни с сего Буцефала, и убеждался, смеясь про себя, что всё в порядке, что всё на месте. И голова, и этот... Батал. Приап. Или как там его ещё называют?

Ко мне не было очередей по ночам – она всегда приходила одна. Одна и та же.

"А вдруг это – Она?" – думал я, забывая обо всём, забываясь и шепча в этом сладком забытьи: "Я люблю тебя".

Шепча это ЕЙ. Но шепча ей.

Она? ОНА?

- Ты такой...

Мы сгорали ночью.

- Я люблю тебя...

Но всегда приходил день, и сказанные в безумном пламени зажжённых нами ночей слова становились пеплом, прахом...

"Ты – не Она". Я так и не сказал ей этого.

А ОНА...

ОНА ждёт меня.

***

Что это было – сон? Явь? Реальность или очередной миф? Три года в святилище нимф на берегу ручья, три года любви самой прекрасной из нимф.

Но это была не Она. А значит, и я был не я.