Проклятие Прометея. Книга третья. Александр, сын Аммона. Бог

О чём ты щебечешь, старик-птицегадатель? Ты, спрашивавший, хочу ли я быть богом? Неужели ты веришь во что-то кроме?..

- Оставь эту ерунду для свитков Каллисфена, Аристандр. Мы сами себе боги...

- Даже боги могут изменяться – и изменять, - возражает птицеокий жрец. – Не слишком ли много богов вокруг тебя, Александр?

Армия проходит мимо – кавалерия гетайров, педзетайры, гипасписты, продромой, пельтасты... Сияющий доспехами отряд агриан. Лохматые и дикие на вид фракийцы. Великолепная фессалийская конница - ожившие кентавры из мифического прошлого.

Всматриваюсь (внимательно? настороженно?) в лица, в тысячи лиц идущих мимо – и вижу бога. Того самого одного единственного бога, которого – не замечая уже существующего, - пытается создать на бумаге Каллисфен. Создать – или переделать по-своему? Так ли он слеп, самовлюблённый философ?

- Не слишком ли много богов вокруг тебя, Александр?

Внимательно (мне нечего бояться!) изучаю каждое лицо – особенно тех, кто ближе ко мне, кто не сливается с прочей, кажущейся безликой (одноликой?) массой.

- Я вижу только одного бога, Аристандр. Во всяком случае, у него одно лицо...

- Твоё лицо, царь. Однажды кто-то перепутает безумно похожие лица – и твоё место захочет занять другой. Лицо-то одно...

- Александр может быть только один, жрец!

- Птица предупредила тебя, царь.

Он удаляется прочь – похожий на обиженную белую ворону старик. Но даже в его крючконосом морщинистом лице я вижу, узнаю невольно свои черты. Слишком много богов – и все на одно лицо.

- Гонец от Пармениона, Александр!

Голос Гефестиона выдергивает меня из задумчивости. Голос того, кто даже больше я, чем я сам. Он читает мои самые личные письма – даже послания от Олимпиады... И, конечно, он уже знает, о чём же так спешит уведомить меня Парменион. Даже если гонцу поручено было вручить письмо лично царю – он уже вручил его. Лично... Лицо-то одно.

- И что пишет старик? Он сумел переступить через Грань?

- Нет, но смог некто другой.

В голосе Аминторида тревога – родная сестра той, что недавно проскальзывала в тоне Аристандра. Они что – сговорились? Может, лучше уж хвалебный бред восторгающегося собою и мной заодно Каллисфена, чем этот страх? Страх, которым пахнет от протянутого мне свитка.

Со свитка уже сорвана печать - гонец был уверен, что вручил послание лично царю...

- Что там?

С гонцом и письмом Парменион прислал пленника.