Проклятие Прометея. Книга четвёртая. Александр. Человек

Олимп – и не на шаг выше! Никто не поднимется выше – даже ты!

- Нет! Я – поднимусь! Выше и вне! – смеётся юный царь, подпрыгивая, отрывая непослушные ноги, отяжелевшее тело от плоскости драгоценной столешницы, снова становясь птицей – и поднимаясь выше и вне…

Плачет у трона старик-слуга, заставший многих великих царей Персии, глядя, как касаются столика для приёма пищи ноги нового владыки, и видя в этом символ попрания всех прежних устоев и привычек.

Молодой Александр выше склонявшихся перед пиршественными столами царей прошлого – он царь будущего.

И когда подошвы царских сандалий вновь оторвались от столешницы, старый слуга попытался убрать не нужный больше столик.

- Не надо, - удержал его Филота, с завистью взирая на вознёсшегося над – пирующими? троном и столом персидских царей? всем миром? – Александра. – Пусть стол останется. Он, - кивок вверх, - вернётся на эту вершину. Выше ещё никто…

Хмель гуляет, бродит по залу, ударяя в головы, гоня прочь старающуюся задержаться память – и та убегает прочь, оскорблённая.

Никто не вспомнит наутро, как Александр поднялся – выше и вне.

Никто – ни сам Александр, ни старик-слуга, ни Филота. Запомнят лишь трон – и ноги царя, не достающие (не касающиеся!.. – напрасно надрывается Память) до пола. И подставленный Филотой под ноги царю драгоценный инкрустированный столик (Олимп! – пытается докричаться до одурманенных хмелем голов Память).

Никто не помнит.

- Даже ты, Дионис? – улыбнулся незамеченный прочими гость.

- Это пьянит сильнее вина, Мом, - ответит бог, так похожий на всех этих людей, пирующих сейчас во дворце, так похожих на одного человека.

- Я тоже, пожалуй, попробую, - произносит бессмертный насмешник, следя за вознёсшимся в воздух над пиршественными столами Александром. – Но неужели даже ты забудешь об этом, Вакх?

Трон… стол… Выше и вне – Память, прочь!

- Нет, Мом. Зачем мне помнить об этом? – и бог пьёт вино, гоня назойливую крикунью Память. – Это пьянит сильнее вина, Мом. Уж поверь мне…

- Я знаю, - ответит насмешник.

Никто не вспомнит – Память, прочь! Нет никакого Ахилла – есть Александр. И никого больше нет – только Александр…

А ему - к чему помнить об этом?

***

- Что они требуют?!

Апеллес и Лисипп напрасно изображали царя в образе "с молнией в руке", уподобляя его Зевсу-родителю. Молнии сверкали во взгляде Александра, в глазах, в глубине которых жили два разных неба.