Алхимик

Годрик никогда не видел такого ранее, на ум приходили различные части старых пластинчатых доспехов, но зачем в доспехах вогнутые вовнутрь иглы?

– Парень, ты должен мне помочь, – наклонился ворон и разжал кулак второй руки прямо перед лицом Годрика. – Глубоко вдохни.

Алхимик повиновался. Рука в перчатке плотно прижала ладонь к его носу и рту. Запах грозы наполнил лёгкие.

– А теперь расскажи мне что-нибудь.

– Рассказать?

– Да, что угодно. Расскажи про семью. У тебя есть семья? Кто-то ведь переживает за тебя, что ты пошёл в лес и не вернулся.

Должно быть, с ума сходят. Не стесняйся, говори. Вообще всё, что в голову придёт.

– Нет, – устало молвил Годрик. – Я один. Не всегда был один, но теперь никого не осталось.

– Продолжай, – услышал алхимик, чувствуя, как воздух, которым он привык дышать, искажается. В голове ярко зажглись образы: красно-зелёные неприятные оттенки, трухлявый забор с ветряком. Покрытый сухим жмыхом, как песком, чёрный от старости деревянный стол.

– Я один. Теперь я один. Это так… гнетёт… – выдохнул он, не совсем понимая, что он сказал и почему именно это.

Глубоко в голове сгущался плотный туман, сквозь который размывались пришедшие из памяти картины: карга, варящая свои отвратительные зелья; чёрные призрачные башни Города в ночи; улыбающаяся девочка со снежными волосами. – Она смотрит на меня, она смотрит так… дружелюбно. Но я чужой для них всех, я чужой везде, они ненави…

Тьма.

Тьма, пожравшая разум, похожая на миг чего-то мистического. Годрик не мог сказать слышал ли он звуки или нет.

Думал ли он о чём-то, в то время, как видел тьму. Возможно, времени во тьме не существовало вовсе, как понятия, и теперь невозможно различить сколько же секунд прошло. Или минут? Часов?

Так же, как и в тот раз, когда он проснулся в доме загадочного человека-ворона, лёгкие задышали знакомым запахом последождевой земли в сильную грозу. Вернулось осознание себя, как разумного существа.

– Ну как ты?

Годрик не сразу понял, что вопрос адресован ему. Ворон помолчал немного, сделал пару мягких шагов к лежачему и склонился.

Молодой алхимик открыл глаза, часть зрения перекрывала отвратительная помятая соломенная подушка, от которой разило прелостью сквозь сказочный запах сонного соединения.

– Ты не умер, это уже хорошо. Кровотечение было не столь обильным, каким могло бы быть. Если не можешь говорить, это нормально. Главное, чтобы ты меня понимал. Я скормил тебе весь «Дион», что у меня был, за несколько недель, от такого можно повредиться умом.