Арго

И сразу оказался в бараках с ранеными - много там у него друзей было, много сыновей друзей, оставшихся дома. Мы увиделись мельком до церемонии, обнялись, он всё сокрушался, что так мало лекарств и совсем нету лекарей в караване. А потом - церемония, и когда он подошёл и встал сзади - я не заметил. И были на церемонии мы все, выжившие и не раненые, и все были в тех самых козьих шкурах, которые нам Эйя выдала, и читал отец договор через моё плечо, и только презрительно хмыкал. А когда я поставил подпись и оттиск родового перстня за Флот, и Войско, и всех участников похода, вдруг коснулся рукой этой тонкой длинной козьей шерсти и сказал вполголоса "неужели за руно козлиное ты Иолк продал, сын? Каких коз драных тебе в родном доме не хватало?".

Услышал я, и побледнел, и сморщился, как от пощёчины, но ничего тогда не сказал, потому что церемония. А в конце церемонии протолкался ко мне тот самый с ног до головы окольчуженный пухлый мальчишка и сказал своим дивным голосом "Вот сегодня.

Да, сегодня в ночь. Возьми шкуру свою, пусть все воины возьмут шкуры свои; и свои, и раненых, и мертвых, и вообще все шкуры наших коз длинношерстных; отнесут на берег Фазиса и опустят на отмели в воду, и камнями придавят, но только по краям. А утром придут и достанут, и на солнце высушат. Сделай - увидишь, что будет"...

И снова целый день бегал я, ибо дел и забот у меня стало не в два, а во много раз больше, с прибывшим караваном, а вечером отец кричал на меня, объясняя, что отдавать что-то - дважды неразумно, потому что добыча - она и так добыча есть, и она уже не моя, она уже города и пунийцев, а я и чужую долю добычи трачу, причём неизвестно на что, и ещё на работу подписываюсь, долгую, непонятную и непривычную, потому как мы, иолкцы, воины, а воинам свойственно нападать, убивать и грабить, а не охранять, торговать и возить.

..

И выслушал я отца, и выскочил, как ошпаренный, в прохладу уходящего вечера, и вспомнил этого дивноголосого мальца, и поднял всех, и погнал всё войско своё на берег Фазиса, выкладывать отмель шкурами - первый начал делать непонятное, бессмысленное, лишь бы уберечься, спастись от горечи несправедливых обвинений и оскорбительных подозрений, и от кого - от отца!.

..

А наутро я проснулся от какого-то невнятного шума и ропота за тонкими стенками моей палатки.