Осколочные

Ох, снова крымчаки лезуть… или фряги ливонские?

— Сотен не надобно, — сказал Феофилакт, — одного снарядить бы. Так, чтобы лучше опричника был оснащён.

Какое-то время оружейники, прикрикивая друг на друга, рылись в хранилищах.

— Возьми, оцени, — «немец» подкинул Александру свёрток.

Тот, встрепенувшись, сумел поймать.

— Лёхкая, да? Даже доходяга удержить-то! — усмехнулся помор, а потом кашлянул, поняв, что намёк мог обидеть монаха.

Александр развернул промасленный грубый лён. Рыжие отблески факелов и печей осветили рушницу немногим более аршина длиною, со строгими прямоугольными узорами на стволе.

— Не только в руке хорошо лежит, но и палит быстрее, — сказал Мешко, — а в холод не требует подносить огонь.

— Из Гишпании чертежи приволокли, — добавил помор, — а мы дотумкали, как лучшей сделать! Щёлкни этим, не пужайся.

Монах надавил подушечкой пальца на рычажок у основания ствола, напоминающий крохотную ложку. «Щёлк-щёлк» — меж камушков мелькнула искра.

— Кремень...

— Огнекамень, фоерштейн… раз по науке, — немец легонько кивнул, показывая уважение к знаниям инока, но не желая перехваливать.

— Даже стрелецком воинстве таких покамест не водится, — добавил Мешко.

Снова заговорил Помор.

— Наше счастье, шо государь мыслит сабли да топоры благородней пушек. А прочухали б соколики опричные о пользе рушниц, так пол-Руси побили б, как зайцев...

Феофилакт жестом приказал оружейнику помолчать и предложил проверить оружие. Инок вернул рушницу мастеру-немцу. Тот насыпал пороха в желоб, запыжил заряд.

— Ишь, чернец, глаза распахнул! — засмеялся Мешко, — а это наше изобретательство. Ещё одну сейчас… три выстрела один за другим!

— Умеешь стрелять из рушницы? — спросил Феофилакт Тихого.

— Пробовал. Не часто.

Стало заметно, что жар печей не заставил его потеть. Полумертвец пребывал где-то в иных местах. Даже телесно был оторван от законов мира тварного.

Келарь, рабочие и гости проследовали в другой зал.

— От лица-то подальше! Ох, Wagehals!

— Руку на весу не держи! Ты что же, самый силач тут?

— Дым рванёть пороховой!

Бах, бах, бах.

«Голова» болванки-мишени изошлась ворохом опилок, превратилась на несколько мгновений в раскалённое облако. Мастера заулюлюкали, выражая смесь восхищения и зависти.

— Железное сердце, говоришь, — прошептал Феофилакт, слегка прослезившись, — даст Бог, сладишь и с нашим железом.