Герцогиня проклятого огня

А если знать, если видеть, как сыплет шутками к месту и не к месту Адриано, как сухи глаза его сестры — то видно совсем другое, и веселье очень уж натужно.

Самого Ксандера потряхивало. Завтра предстояло что-то очень желанное и тайное, а потом — страшное и тоже желанное, наконец, и иногда его пробирало морозом — особенно когда на нем останавливались сухие глаза цвета речной воды.

Одиль сидела в уголке и молча. Рядом с ней сидела Исабель, которую та держала за руку, и обе одинаково улыбались. Ксандеру было все более и более жутко смотреть в ту сторону, поэтому он шлялся по гостиной и цедил налитый ему виски — ко вкусу он так и не привык, но пить было надо, тем более что и было-то того виски на палец.

— Ну что, дайте сыграю напоследок, и пойду уже баиньки, — услышал он голос Адриано.

Начав перебирать струны, венецианец чуть виновато глянул на Ксандера — перебор был типично иберийский, да и запел он на столь нелюбимом им языке, но извинение было небольшим, а вот голову он вскинул едва не с вызовом, и в легком его голосе была непривычная решимость.

По одному этому Ксандер понял, что это была не обычная иберийская песня, и не для того он ее пел, чтобы порадовать кого-то — разве что Леонор, которая тоже вскинулась, и глаза ее заблестели. Поэтому он не сразу, но вслушался в задорную мелодию и мрачные ее слова.

— … А на фронте у Гандесы, румба-румба-румба ла, нет ни танков, ни патронов, пушек нет и самолетов, ай, Кармела!

Франсуа де Шалэ с упоением отбивал ритм.

Леонор сначала не пела — она вообще на людях не пела, — но шевелила губами, шепча слова, а потом на припеве не выдержала, подхватила. Спустя еще строчку присоединилась Алехандра и, неожиданно, Педро, а вот Мигель и Хуан стояли, будто ушам не веря.

— Только бомбы тут бессильны, румба-румба-румба ла, если сердце в нас не дрогнет, ай, Кармела, ай, Кармела!

Краем глаза Ксандер увидел, как к ним присоединились Белла и Одиль. Ни та, ни другая не пели, но Одиль обняла за плечи Леонор, та повернулась к ней, и Ксандер увидел, что в глазах иберийки стояли слезы.

А песню уже орали хором, хоть и не все — но теперь и Франсуа, и Мишель, и Франц, и — тоже чуть не плача — Клаус.

— Лишь одно у нас желанье, румба-румба-румба ла — драться до конца с фашизмом, ай, Кармела!

Тут Ксандер понял, что это была за песня и чья она была: тех, кто по ту сторону Пиренеев сражался и погиб, потерпев поражение, но оставив по себе славу.