Герцогиня проклятого огня

Он опять глянул на Мигеля: его давний недруг стоял немой и потрясенный, будто только сейчас осознав, что люди, уже несколько лет правившие его страной, и те, кто сейчас разбомбил Роттердам и взломал танками границы Франции, стояли под одним знаменем.

Гитара прозвенела последний аккорд и смолкла.

— Что это у вас дым столбом, а драки нет? — вдруг раздался авторитетный голос, и Ксандер с удивлением обнаружил, что совершенно не заметил, как Майкл Скотт вошел в зал, что при его габаритах и манере было поистине непростительно.

— А накурили-то, накурили! Брысь спать уже!

Появился он неожиданно не для одного Ксандера: все, заметил он, кому в тот момент выпала удача припасть к табаку, торопливо спрятали еще предательски дымящиеся сигареты за спину и искали наощупь, как бы их затушить. К несчастью, дым от отчаянных взглядов и помахиваний украдкой рукой не рассеивался.

— Так профессор… — начал Клаус, на чьем бледном лице залихватская ухмылка — или то, что он таковой полагал — соседствовала с покрасневшими глазами.

— Мы же… Адриано сейчас…

— Уже расходимся, — заявил Джандоменико тем решительным тоном, каким он всегда говорил, когда на деле не знал, что сказать.

— Адриано может и петь, — сухо отрезал профессор Скотт. — А вам хватит. Поберегите силы для курсовых, которые, заметим, он сдал, а многие здесь — нет. Это, — он взял у Франца из рук стакан, понюхал, крякнул и выпил залпом, — вам не поможет, а сон — может быть. Так что доброй ночи, господа.

Волнуясь и протестуя, но больше для порядку, те потянулись к двери, пряча окурки и быстро, пока профессор не углядел, допивая драгоценное пойло.

Одиль не шелохнулась, и было шагнувшая в сторону двери Белла тоже замерла, удивленно приподняв брови. Впрочем, Скотта это не смутило: он обозрел уставленный стаканами стол, протер рукавом ближайшую емкость, вздохнул, поставил назад и достал свою фляжку.

— Ну, будь здрав, парень.

Одиль судорожно глотнула воздух; Ксандер встревоженно глянул на нее, но ее лицо было все так же неествественно спокойно, как и до того.

— Если хочешь, плачь, девочка, — сочувственно сказал где-то над его плечом Майкл Скотт. — Укора тут нет.

— Чего тут плакать, — наконец заговорила Одиль, и голос у нее был немного севший.

— Вы о чем, профессор? Одиль?

Ксандеру отчего-то подумалось, что в былые времена — до этой весны — его сеньора нипочем бы так открыто не призналась, что чего-то не понимает.

— Развезло меня немного, — сказала Одиль, чуть ей улыбнувшись, и иберийка расслабилась.