Контрмарш для Трёх Миров

Он спускался в мир мёртвых — прав был Одиссей, без кровавой жертвы там трудно! — говорил с духами мира срединного, оживлял предметы, вселяя в них мелкие анимы, бывал в священных местах и рассматривал, будто головоломку, наслоения образов, которые они на себя принимали век за веком. Он изгонял нежеланных духов и приманивал желанных, видел призыв демона и смог его прервать, иначе все причастные к этому отвратительному, богохульному действу были бы хуже чем мертвы. И понял наконец, что знания, конечно, власть, но не та! Изменить состояние миров, владея силами духовидцев, не проще, чем оных сил не имея, а полагаясь, к примеру, на пулемёт или на клавиши рояля.

Знание — власть, но во многих знаниях и многия печали…

Погрузившись в мир тысячелетних свитков и забытых тайн, он мало придавал значения быту и почти не замечал бега времени кругом себя. Когда всё переменилось, он сперва и не увидел отличий: всё те же столкновения воль, всё те же неизбежные жертвы… когда наконец однажды холодной ночью в январе нового, тысяча девятьсот девятнадцатого года в нетопленой комнатке на Лиговском проспекте, где ему случилось тогда обитать, он увидел в тёмном окне, наполовину заросшем ледяными узорами, нечто такое, что навсегда изменило его сердце.

Медленно, словно волоча за собой неподъёмные цепи, шёл через улицы, пустыри, каналы, мосты и трамвайные пути образ, ни на что не похожий и одновременно знакомый всякому. Образ великой перемены в судьбе вселенной, великого поворота — не колеса времён, нет! — поворота самого мира вокруг своей оси, подобно гайке, которая может бежать по болту или вверх, или вниз, но не может крутиться на месте.

Поворот вверх заставлял скрипеть старые механизмы, часть их ломалась, лопалась, крошилась в труху под напором этой космической силы. Но другие, более древние и совсем новые, выживали, принимали на себя смазку из крови, слёз и отравляющих газов и проворачивали мир по спирали на шажок вверх.

Он хотел дать этому имя — не смог. Это сделали другие, вовсе ничего не понимающие в духах и множественных мирах.

Это жуткое и чудное, пьющее кровь и вливающее кровь в уже мёртвые вены, оживляя то, что сродно ему, звалось…. впрочем, теперь все это знают, и в газетах пишут открыто об этом великом духе и его свершениях. А тогда Виктор Грасс понял определённо: оставаясь в стороне от этого, он проиграл. А прикоснуться к этому значило потерять, сжечь в космической топке то немногое, что осталось ему от древней жизни.