Контрмарш для Трёх Миров

— Вишь как заговорила, холера, — голос его тёк вроде спокойно, только от этого ещё жути прибавилось. — Мы к ней, стало быть, с добром да лаской, а она на Лукерью грязь языком метёт! Ну, дождалась ты у меня, Кардаинова, за всё с тебя спросится!

— За какое это за всё? — Авдотья чуяла, что её понесло, и всё, что в душе без малого два года копилось, выплеснет она сей же час в лицо благодетелю своему непрошенному, а там хоть под плеть, хоть в петлю — всё едино:

— Или я вам не служила, словно раба? Или трудилась не на совесть? Разочек хотя бы пожалилась на вас, что отцову избу отобрали? Что спать зимой в клеть посылаете? Или что за Лушкой, криворукой, всё переделывать мне доставалось? С вами, Ерофей Терентьич, всегда как дочерь почтительная была, с вами, матушка Варвара Никитишна, ни разу словечка грубого не сказала, всё «слушаю» да «благодарствую».

А как поганка эта гулящая на меня напраслину погнала, вы и заслушались. Ну так и я вам более ничего не должна. И что Лушку вашу беспутёвую от нечистого избавила — за то не благодарите, не за ради неё старалась, а просто нечего тут чертям околачиваться.

— Ах, вот ты ка-ак... — свистящим шёпотом протянул Зарубин. — Ах ты сквернавка, каторжная шкура, ну я тебе... я с тебя за вот это вот сейчас...

Видно по глазам, что, будь под рукой любимая нагайка, пустил бы в дело, да нету её, в горнице на стенке висит. Авдотья отступила:

— Не трожьте меня, будет. — И подняла руку, останавливая Ерофея Терентьича и онемелую от непочтения хозяйку.

— Избу мою к рукам прибрали — ладно, владейте, на что она мне. А жить с вами более не стану, изведёте сироту от вредности и гордости своей, а Лушка первая. Бывайте здоровы, хозяева, — Авдотья поклонилась в пояс обоим Зарубиным и зашагала к воротам.

Должно быть, хозяева долго в себя прийти не могли от такой дерзости, оттого дошла Авдотья живой до ворот и выскользнула на улицу. А там уж поняла: сей час Зарубин всю деревню поднимет, и спуску ей не будет.

И точно: не успела она дойти до угла соседнего дома — вылетел на улицу Ерофей Терентьич, уже одетый, в сапогах да с любимой нагайкой. Выскочил, свистнул в два пальца, захлопали ставни:

— Чтой там, соседушка? Чего народ баламутишь посередь ночи?

— Держи ворожейку! — скомандовал Зарубин. — Дочь мою спортить хотела, чары наводила! Хватай её, шкуру, да к атаману!

Уже на первых зарубинских словах Авдотья поняла: пути назад нет, никто её слушать не станет.