Контрмарш для Трёх Миров

Дильназ доверчиво ткнулась лбом в его плечо: так хорошо в его руках, так покойно, тепло, ах, если бы провести так всю жизнь! Даже если той жизни осталось несколько минут…

Камиль потянул её под абрикос, усадил на расстеленную по земле полу халата, притянул к себе:

— Что ты грустишь, попугайчик? Ты плакала? — Он легко коснулся кончиками пальцев слипшихся ресниц Дильназ.

— Немножко, — призналась она. — Отца жалко…

— Да отчего же его жалеть, милая моя? Всё у него будет хорошо, как только станет тестем моего отца. Получит персональную пенсию, не станет больше работать в саду, уйдёт на покой и целыми днями будет под этим самым абрикосом попивать чай с халвой.

Дильназ счастливо вздохнула и крепче прижалась к горячему крепкому плечу. Когда Камиль так говорит, кажется, что по-иному и быть не может. А едва лишь она остаётся одна — вновь наползают сомнения, страхи, и муторно при одной мысли о будущем, и зовёт к себе бурливая весенняя река…

— Потерпи ещё немножко, оленёнок мой, — шептал ей Камиль и целовал вьющуюся прядку над виском.

Дильназ хотела улыбнуться — не вышло:

— Разве это хорошо? Жить-то я буду с Шафкатом-баба…

Камиль обеими руками повернул её голову к себе, заглянул в испуганные глаза:

— Так что с того? Попугайчик мой, отец уже стар, что бы там ни говорили. Он не будет жить с тобой как муж.

Дильназ даже отшатнулась:

— Помоги мне Всевышний! Что же мне, навеки оставаться девушкой и не будет у меня детей?

— А я? — улыбнулся Камиль солнечно, как всегда, но тут его улыбка не успокоила.

— Ведь это грех, любимый мой! Разве можно так… Это… это великий грех! И прямо в доме у мужа… — Она ощутила, как горят во тьме щёки от невыразимого стыда. И ещё позорнее было от того, что нашёптывал знакомый голос из глубин души. Ведь этого ты и хочешь, признайся! Ты хочешь соблюсти приличия и при том принадлежать Камилю! Мечтаешь, как он снимет с тебя штаны и рубашку, уложил на постель, раздвинет ноги и…

Дильназ охнула вслух, прижимая ладони к полыхающему лицу.

— Что, мой попугайчик? Что тебя тревожит? Разве ты мусульманка? Рассуждаешь о грехе, будто мулла, — он улыбался, и сердце Дильназ билось уже не так заполошно.

Не сразу она совладала с голосом:

— Ничего… ничего… Я очень тебя люблю, очень! — И со слезами прижалась лицом к его груди, прячась от самой себя. Голос из глубин души усмехнулся напоследок и уполз куда-то, затих.