На перевале

Бринн уставилась на нее удивленно:

— Ишь, серебро!

— Я думал, мне его обменяют…

Она повертела монетку в пальцах и снова рассмеялась.

— Ну это уж вряд ли! Тут таких почитай ни у кого нет. Чтобы разменять, надо ехать в город. А вчера-то ты так и не сказал, зачем тут у нас.

— Я шел в Ланн... Меня туда учителем позвали…

— Учителем? Вот оно что! Да, вроде их учитель помер. Так говорили.

Гидеон остро ощутил, как она рассматривает его — поношенную одежду, заплаты на локтях, грубые ладони. Но она ничего не сказала, а он сразу поторопился объяснить:

— Меня ждали там к осени, но дороги тут плохие совсем, да и дожди…

Бринн кивнула.

— Ну так оставайся пока, никто тебя не гонит, а то еще захвораешь да и тоже помрешь.

— А я тебе не помешаю?

Бринн фыркнула на эти его слова так, что Гидеон сразу понял, что эту женщину невозможно смутить ничем на свете.

Она ушла в кладовую, принесла овощи и принялась чистить морковь и картошку для супа, и Гидеон вызвался ей помочь. Женской работы он не боялся никогда, и в благодарность развлекал ее дорожными байками, подслушанными в трактирах и на постоялых дворах.

Вдвоем они управились быстро, и когда с делами было покончено, Бринн села с вязанием у очага, мальчик, которого звали Роан, затеял беготню с котом, а Гидеон расположился за столом, хотя ему и хотелось согреться получше, прогреть кости до основания после сырых северных лесов и дней пути.

Душа его рвалась назад, к городу, на окнах и шпилях которого полыхает утренняя заря.

Гидеон вздохнул. Не увидеть ему больше столицы, большой реки и проходящих по ней судов в утреннем свете. И университета не увидеть больше, не сидеть в “Отрезанном ухе” с пинтой пива, слушая похабные частушки и песенки веселых студентов…

Зато теперь у него вдоволь времени, чтобы подумать над своей никчемной жизнью.

Приходилось признать, что радостного в ней мало. Денег в обрез, едва ли хватит протянуть пару пятидневий. И то место школьного учителя удалось получить с трудом, да и будут ли ему платить за уроки?.

Гидеон горько усмехнулся, провел ладонью по густо изрезанной ножом столешнице — смахнуть бы легко, как крошки со стола, и суд, и Агорат. Но вот он здесь, в домике знахарки, в какой-то ужасной глуши, о которой даже и не знал, когда жил в столице.

Вспомнился нежданно другой дом: большой и красивый, с верандой, увитой виноградом, с розами, цветущими в саду до поздней осени.