Странствующий Оруженосец

Мой прадед получил лен за боевые заслуги от самого Гийома Завоевателя, дед мой погиб в Святой Земле, отец там же получил раны, из-за которых не может более сражаться. Я сам ушел из дома, чтобы доблестью добыть себе рыцарские пояс и шпоры, хотя мог бы получить их в срок просто потому, что старший сын крестоносца. А такие как ты, могут только ныть и жаловаться на судьбу, обвинять трагические обстоятельства и жестоких людей в своих несчастьях, надеясь на то, что кто-то сжалится и выложит все сразу на золотом блюде.

Да, так бывает, но позор ляжет на головы как дающих, так и принимающих незаслуженное. Легко полученное легко и теряется — так часто говорил мне мой отец, и вот, живой пример я держу сейчас...

Мишель невольно посмотрел на свои руки, сжимавшие одежду испуганно молчавшего Арсуля, и увидел, как по побелевшим от напряжения костяшкам ползет крупная платяная вошь. Он сейчас же отпустил Арсуля и отряхнул руки. В этот же момент из конюшни раздались истошные вопли Альмерика, услышав которые Арсуль опустился на колени и, закрыв лицо руками, разрыдался.

Обойдя его, Мишель зашел в конюшню и увидел Альмерика с задранной рубахой и спущенными брэ, привязанного вожжами за руки и за ноги к лавке, возле которой валялась сброшенная сбруя, и Гийома, хлеставшего его ремнем недоуздка по исчерченной кровавыми полосами спине, что-то назидательно приговаривая. Альмерик орал так оглушительно и натужно, что Мишель почувствовал легкую тошноту.

— Хватит, Гийом, душу из него вышибешь, — проговорил Мишель, перехватив занесенную для очередного удара руку.

— Ладно, — Гийом перевел дух, оттер ладонью выступивший на лбу пот и отшвырнул в сторону ремень. — Хотя даже если бы я и забил его до смерти, жалеть нечего... Поехали, сколько уже можно тянуть.

— Ты хоть развяжи его, — буркнул Мишель, стараясь не глядеть на тощие окровавленные ягодицы Альмерика. Он спокойно переносил свои и чужие ранения на поединках и охоте, видел и загрызенных волками крестьян, и поднятых на кабаньи клыки егерей, и повешенных браконьеров, но струйки крови, стекавшие со спины голого, корчащегося от боли на лавке Альмерика, вызвали в нем непонятную дурноту.

Убитый Жан и рыжий мужичок с отрубленной рукой не были так жалки и противны одновременно, как этот по-собачьи преданный своему хозяину уродец...

— Обойдется, конюхи развяжут, — махнул рукой Гийом.