Странствующий Оруженосец

— Помнишь? Расскажи мне что-нибудь...

Взяв душистый венчик, Мишель улыбнулся, вспомнив, как в детстве, устав от шумных игр, набегавшись и накричавшись, они с другими детьми, в ожидании ужина, усаживались перед камином, и, передавая по кругу какую-нибудь вещицу: бусину, цветок или разбитую костяную фигурку от шахмат, рассказывали по очереди истории, правдивые или, что бывало чаще, выдуманные. Кончалось обыкновенно тем, что вещица, добравшись до Мишеля, так и оставалась в его ладошке, — истории его всегда были длинные, запутанные и с продолжениями.

— Что же тебе рассказать? — спросил Мишель, осторожно сдувая желтую пыльцу, просыпавшуюся на лепестки из сердцевины цветка.

— Эта странная песня... про дочь мужлана, — осторожно заговорила Анна, — почему ты спел именно ее? Я думала, ты захочешь исполнить что-нибудь свое...

— Потому что это случилось со мной на самом деле, — ответил Мишель.

Анна усмехнулась:

— И что, она тоже сказала тебе «ходу, дурень, ходу»?

— Представь себе нет, — Мишель почувствовал легкий укол от этих слов, но тут же вспомнил ее обычную манеру вести разговоры на грани болезненной остроты, задавать прямые и зачастую не слишком тактичные вопросы.

Не каждый мог выдержать душу открытой в разговоре с ней, однако Мишель обычно пропускал колкости мимо ушей, зная, что к самой себе она еще более беспощадна и иронична. Тем более, что «колола» Анна метко и правдиво.

Легко и неторопливо Мишель принялся рассказывать про свою первую встречу с Мари, про позорный поединок с ломбардцем, про «красного петуха».

..

Когда он упомянул, как Мари вырастила на его глазах подснежники, Анна остановила его:

— И ты поверил? Цветы могли под листьями скрываться, ты не заметил, а она углядела, в лесу ведь живет. Придумала нарочно, чтобы ты испугался и «ходу, дурень, ходу» поскорее...

Не отвечая, Мишель продолжил рассказ, и Анна больше не перебивала его до самого конца. Она с удивлением и досадой обнаружила в себе жгучую обиду. Необъяснимую, нелогичную, поднимавшуюся откуда-то из глубин ее существа.

Всякий раз, когда Мишель осторожно, намеками, касался близости с Мари, Анна чувствовала боль и раздражение.

— Ну, что ты скажешь? — спросил Мишель, окончив свою повесть.

— Скажу, что из-за лесной дикарки, может быть, ведьмы, ты погубил двух ни в чем не повинных человек, пусть даже и низкорожденных: ее дружка и того рыжего.

— Они могли причинить ей несчастье, и я счел своим долгом защитить ее, не вдаваясь в подробности ее происхождения...