Вражда

Он таил в себе глубинный пыл надёжно укрощённого огня, гибкую гладкость чешуи и упругий пульс тугих жил, несущих тяжёлую, вязкую, чёрную кровь.

– И нос.

Они сблизились лицами почти вплотную, их разделяла длина двух ногтей. Гертье осмелился посмотреть ей в глаза – и подивился, увидев её розовое, свежее лицо освещённым, но не трепетно-огненным, а ровным, будто лунным светом. Во влажных зеркалах её очей он узрел себя – и тогда понял, откуда этот свет.

* * *

Дверь не просто открылась – в неё ударили снаружи, не кулаком и не ногой, а словно могучим порывом ветра; затем послышались шаги.

Отбросив плащ и тюфяк, Гертье выметнулся из постели, держа наготове револьвер, но замер.

Печь давно угасла, потухли и десятилинейка, и спиртовка, но сквозь замёрзшие окна в комнату пробивалось настойчивое бело-голубое зимнее утро. Безмолвный дом оживал – где-то за стенами, над потолком, под полом слышались бормочущие голоса, вскрики, шум передвигаемой мебели. Квартира в свете утра являла собой безобразное зрелище погрома – ничто из мебели не уцелело под ударами топора, даже доски из пола были кое-где выломаны.

Вещи валялись по углам в хаотическом нагромождении, а железный лист, на котором стояла печка, был скрыт грудой пепла, похожей на курган в миниатюре. Иней, наросший на потолке и стенах, темнел мокрыми пятнами и таял, пропитывая обои. Холод исчез.

Где-то очень, очень далеко раздавалось неясное громыхание, словно в небесах резвилась гроза.

У порога стояли двое вошедших, в чёрном с головы до пят – чёрные шапки с шёлковыми отворотами, пристёгнутыми к тулье пуговицами, чёрные длиннополые сюртуки с необычно высокой талией и обшлагами до середины предплечий на крупных застёжках.

Чёрные брюки их были заправлены в лоснящиеся ваксой сапоги; в руках они держали толстые трости с набалдашниками в виде волчьих голов – и блеск этих наверший вполне мог быть золотым. Одетые в чёрное были весьма высоки ростом и широки в кости, лица их выглядели вырубленными из желтоватого дерева. Молодой носил чёрные усы, а у старшего седые усы переходили в бакенбарды, и белые брови его выступали козырьками. По платью и наружности в них легко было распознать богатого ругского помещика из глуши – редкая в больших городах птица! – и его то ли племянника, то ли сынка.

– Рагнхильд, дитятко, с тобою всё благополучно? – хрипловатым басом спросил пожилой великан на ругском языке, не меняя грозного выражения лица.

– Дядюшка! – радостно вскрикнув, Рагна мигом выбралась из постели.