Бирит-нарим

Широкая полоса, красная или цвета сырой глины — не разобрать в темноте.

Колдовство? Нет, это…

Внутри круга, рядом с Илку лежал человек. Умер уже много часов назад, но кровь его все сияла, медленно, каплями сочилась вглубь земли. На груди темнели раны, сердце не билось, и дыхания не было. Но кровь не желала сворачиваться, жила.

Илку застонал, еле слышно. Попытался приподняться, но не смог, лишь рука его дернулась, и судорога прошла по телу.

Лабарту глубоко вздохнул и переступил через черту.

Это не колдовской круг.

Он узнал об этом давно. До потопа и до резни, в ту пору, когда мир был иным, и демоны жили в городах, не скрываясь. Десять раз разливались реки, с тех пор, как родился Лабарту. Ему казалось — мир неизменен и порядок вещей нерушим.

Вкус крови все еще горел на языке, а полуденное солнце путало мысли, звало играть на берегу канала, в зарослях тростника. Лабарту слушал слова отца, но смысл их ускользал. Но уйти нельзя — и приходилось сидеть, глядя на начерченные на земле знаки.

— Понимаешь? — спросил Шебу.

Лабарту поднял голову. Солнце искрами блестело в глазах отца, золотило кожу. И во взгляде Шебу не было ни нетерпения, ни недовольства, — казалось, до самого заката может он просидеть тут, и объяснять, снова и снова.

— Нет, — ответил Лабарту. — Я не понимаю, зачем мне нужно это знать, Шебу.

Отец улыбнулся, на миг обнажив клыки, и от этого лицо его перестало быть человеческим. Стало лицом демона, — вечно юного, не опаляемого солнцем.

— Повтори, — велел он. — Повтори то, что я рассказал тебе.

Лабарту закрыл глаза, вспоминая. Знал — нельзя повторять слово в слово, надо поведать суть.

— Если пьющий кровь найдет человека, — заговорил он наконец, — сильного и по воле своей согласившегося на обряд… То… когда будет совершен обряд, человек этот окажется связан с демоном крепче, чем дитя сердца. Только смерть оборвет эти узы, и… Человек станет слугой, опорой демона и во всем будет ему покорен. И слуга увеличит силу пьющего кровь — как плотина увеличивает силу разлива.

Все важное было сказано, но отец молчал. За закрытыми веками плавали золотые пятна, темнели, алели, исчезали, появлялись вновь. Лабарту помедлил еще пару мгновений, но ответа не было. Тогда он спросил:

— Такой обряд… это колдовство?

Шебу засмеялся, так заразительно и беспечно, что Лабарту тут же открыл глаза, в недоумении, — разве произнесено что-то смешное? Все еще смеясь, Шебу потянулся и растрепал волосы сына.