Бирит-нарим

Глаза у Ди-Насира были темными, и смотрел он спокойно, без вызова и без страха.

И отчего я решил, что мне станет больно? Лабарту поднял чашу, отпил, не торопясь.Давным-давно шатер Ашакку перестал быть мне домом, пути наши разошлись. А потом я и вовсе покинул степь, и сколько раз с тех пор разливались реки? Не счесть…

— А я-то все думал, — проговорил Лабарту, не пряча улыбки, — кого же Ашакку оживит своей кровью? Видно, за две тысячи лет впервые нашла того, кто достоин такого дара.

— А я все думаю, — отозвалась Ашакку в тон ему, с едва приметной насмешкой, — когда придет мой хозяин и скажет: «У тебя теперь есть сестра в Баб-Илу»?

Порыв ветра зашуршал в траве, взметнул занавесь у входа в шатер, обдал запахами степи и трав — и стих, словно не было его.

— У тебя теперь есть брат в Баб-Илу, — ответил Лабарту.

— Брат? — повторила Ашакку. Ее смех был теплым, как вечернее солнце. — Не думала, что хозяин может привести мужчину к своему очагу! Всегда мне казалось, что в любви выбирает он женщин!

— Так и есть! — Лабарту мотнул головой и засмеялся вместе с ней.

— Я обратил его не для того!

Ди-Насир опустил голову, словно пытаясь скрыть улыбку, и неровно обрезанные волосы упали ему на лицо. Ашакку глянула на него искоса, а потом подняла взор на Лабарту, спросила:

— Не для того? А для чего?

Для чего? С тех пор прошло дважды про шестьдесят лет, и еще тридцать, а знаю ли, отчего не убил его той ночью?

Той ночью Лабарту отправился на окраину. Подальше от широких улиц, дворцов и богатых храмов, подальше от собственного дома, двухэтажного, просторного.

Жажда уже пылала в сердце, и осенний воздух обжигал, то холодом, то жаром. Найди, схвати, выпей кровь до последней капли, убей — вот о чем молило тело. И, повинуясь, Лабарту неслышно шел вдоль кирпичных стен, искал жертву в путанице запахов и чувств.

Люди… Много их было вокруг, но все — в домах. И долетали лишь обрывки смеха, разговоров и любовных стонов. Мимо, мимо, — с крыши обдало ароматом воскурений, из-под дверной занавески запахло подгоревшим маслом.

А вот женщина завела колыбельную песню, — и от жажды показалось, что голос ее идет по пятам, не отстает и не смолкает.

— Тот, что во тьме… бежит прочь из тьмы… бежит посмотреть… на солнечный свет.

Голос, легкий и нежный, казалось затих, но вот — послышался снова. И не понять, мерещится или нет.

— Мать его плачет… на небе рыдает… слез не унять.

Пытаясь убежать от песни, пошел быстрее.