Бирит-нарим

Если кто и приметил его с крыши или от дверного проема, то что увидел? Золотых дел мастера, молодого, но уже известного, живущего в старом городе, возле реки? Юношу с распущенными длинными волосами, с тяжелыми браслетами на запястьях? Нет… Лишь тень среди теней, мелькнувшую и скрывшуюся за углом.

— Его будет доля… заклятье поют ему Ану и Анту…

Песня смолкла, растворилась, словно и не было.

Лабарту остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Боль текла в теле, билась в жилах, но чувства были ясны.

Он знал: приближается утоление жажды. Человек с чистой кровью, уже почти различимой, зовущей. Слышно, как он идет, — босиком по утоптанной уличной глине. Шаги усталые, но легкие, еще пара мгновений…

Обреченный вышел из-за поворота, и Лабарту метнулся навстречу. Одним движением схватил, впечатал в стену. Привычно потянулся чарами, зная, что будет дальше, — вот сейчас человек замрет в равнодушном оцепенении и перестанет рваться, не издаст ни звука.

Так должно было быть, но случилось иначе.

Человек застыл, но от ужаса, а не от чар. Вжался спиной в кирпичную стену и смотрел на Лабарту широко раскрытыми глазами. Дернулся, пытаясь вырваться из хватки экимму, но не сумел, лишь выронил то, что держал.

Глиняные таблички.

Кровь его была чистой, и мгновение Лабарту медлил, глядя, как она несется под кожей, — ясный сияющий поток. Такая кровь бывает лишь у самых юных, у тех, кого годы еще не коснулись.

Да… Не по возрасту рослый, но еще дитя. Двенадцать лет ему, тринадцать?.

. Умрет, не узнав взрослой жизни.

Жилка на шее билась, звала, огонь ее рвался наружу. Ждать больше не было сил, и Лабарту подался вперед. Казалось, кровь сама метнулась навстречу, клыки нашли путь. Мальчик вскрикнул, дернулся, вскринул снова.

Мои чары… не коснулись его. Он…

Но собственные мысли, голос жертвы, огромный город и мир вокруг — все отдалилось. Лишь кровь была близко, солнечный огонь, льющийся к самому сердцу, тушащий жажду.

А когда выпрямился, в руках держал умирающего ребенка.

По-прежнему тот был в сознании и глаза потемнели от боли. Но недолго осталось ему терпеть страдание — жизнь утекала, уходила с последними каплями крови, с последним дыханием.

— Мама..., — еле слышно шепнул мальчик и закрыл глаза.

Порыв ветра бросил волосы на лицо и вновь донес песню, далекий и спокойный голос:

— Бежит посмотреть… на солнечный свет…

И откуда пришло решение — Лабарту не знал.

Но не медлил ни мгновения.