Бирит-нарим

— Хоть и покажется он тебе обычным экимму, знай — он безумен. Многих, кто приходит к нему просить о крови Баб-Илу, он убивает…

Этот город… судьбой мне обещан…

Мгновения струились, медленные, как течение воды в канале, горькие, как привкус пепла в соженных селениях.

— Как сделать, — спросил Лабарту, — чтобы он не убил меня?

— Рад, что ты спросил об этом. — Уктанну улыбнулся, искренне, чисто. — Слишком много видел смертей, бессмысленных. Не хочу, чтобы ты умер, поэтому…

Пока Уктанну молчал, собираясь с мыслями, Лабарту смотрел, как он рассыпает по земле оборванные листья, перемешивает, касается вновь и вновь.

А потом Уктанну, не поднимая глаз, прервал молчание, заговорил:

— Войдешь к нему — по имени не называй, лишь повелителем и властелином. Одежду свободных сними с себя, иди к нему в короткой рубахе. Украшений пусть не будет на руках, и волосы обрежь… Склонись перед ним, как склоняются рабы перед царем, и тогда сможешь вечно жить в Баб-Илу, вечно пить тут кровь.

Лабарту поднялся, запрокинул голову, закрыл глаза.

Мгновение было пусто в душе, а потом ярость полыхнула, ослепительная, словно молния в грозовом небе.

Хозяина этой земли — убью, город его — заберу себе. Пусть что угодно придется мне сделать, убью его.

Глубоко вздохнул, пытаясь унять гнев. И воздух, чистый, позабывший уже о войне, ждущий лишь зиму, — успокоил душу.

— Спасибо тебе, — сказал Лабарту, глядя вдаль, туда, где за каналом, за полями, на берегу реки раскинулся город. — За то, что поведал о хозяине Баб-Илу.

Я не забуду твои слова. И знай — не умру.

Войти в этот дом без чар было непросто. Воины у ворот, иноземные, в темных кожаных доспехах, не пускали никого дальше первого двора. Там пришедших усаживали на циновки, подносили чистую воду. Управляющий делами мог выйти к ним или начальник воинов, — но редко, редко кому дозволялось ступить внутрь, в покои хозяина дома.

Хозяина Баб-Илу.

Юная девушка опустилась на землю напротив Лабарту, произнесла слова приветствия, взглянула внимательно.

Одета была, словно дочь или сестра богатого человека, но лицо покрывала нездоровая бледность. Украшений она не носила, а запястье ее было перевязано, туго, полоской льняной ткани.

Жертву прислал говорить со мной…

Лабарту начал речь, тихо, чтобы не услышали стражники у входа и рабы, сновавшие по двору:

— Пришел говорить с тем, кому принадлежит эта земля. Проводи меня к нему.

Девушка вновь внимательно взглянула на него, но медлила, молчала.