Бирит-нарим

Его имя должны вспоминать лишь с проклятиями, и он посмел вернуться сюда?! Думал, время скроет то, что сделал?

— Я запрещаю тебе пить кровь в Баб-Илу!

Слова вырвались сами, и оставили после себя горький привкус, — словно чистый воздух превратился в дым, тяжелый, саднящий. Дым степных костров и очагов в тесных землянках, дым догорающего погребального костра далеко на севере.

Посмел придти сюда…

В первый миг Эррензи не ответил, не шелохнулся.

Лабарту не сводил глаз с давнего врага, ждал. Только сейчас заметил — нет рабов во дворе, видно, Ишби отослал их, чтобы не услышили люди разговора экимму.

А сам Ишби остался возле ворот, и чувства его, спокойные и ровные всего пару мгновений назад, теперь окрасились страхом. Лабарту хотел обернуться к нему, хотел подбодрить хотя бы мыслью, но знал — нельзя сейчас. Сам себе казался натянутой тетивой, и стрелой, готовой с нее сорваться.

Тогда Эррензи был равен мне силой… теперь же…

Теперь он могуществом троекратно превосходил Лабарту, и безумием было бросать такому вызов.

Эррензи молчал, не отводил взгляда. Глаза его, казалось, темнели, а сила надвигалась, грозила смять.

Я мог бы быть таким же сильным… Лабарту сжал зубы, сделал глубокий вдох.Какую беду он принес на этот раз? Ишби и Зу здесь, никто не защитит их, кроме меня. Пока этот город мой — Эррензи жить здесь не будет.

Эррензи обернулся и сказал что-то, — отрывисто и резко, на незнакомом языке. И только тут Лабарту понял, что давний враг не в одиночестве пришел в его дом.

Со скамьи поднялся демон, совсем юный, — лишь несколько лун прошло с тех пор, как его обратили.

Дитя сердца Эррензи… И во власти жажды.

Да, юного экимму била дрожь, тени залегли под глазами, волосы потускнели, а взгляд был устремлен в никуда. И все же ни словом не возразил своему хозяину, когда тот положил руку ему на плечо, повел к воротам.

Эррензи… всегда с обращенными приходит ко мне.

Разве не так же этот рыжеволосый ниппурец уводил прочь девушку в тот далекий день? Ту, из-за которой разгорелась ссора, ту, из-за которой они кричали друг на друга на берегу канала, не сдерживая ненависти и гнева?

Он ушел с ней из моего Лагаша… пришел в Урук и там оскорбил богов и людей.

И обращенная его погибла, а после…

А после — резня, серебряные стрелы, заклятья и холодный огонь, подступающий медленно, все ближе.

— Постой! — Сам подивился, как удалось спокойно заговорить, и голос не сорвался. — Хорошо. Пусть дитя твоего сердца пьет кровь на улицах Баб-Илу.