Бирит-нарим

Солнце зашло, остатки крови словно замерзли в жилах, но беспамятство не приходило. Ночное бдение в храме Солнца. Он попытался сжать кулаки, но не почувствовал своих рук. Ночное бдение в храме Уту...

— Если бы у меня был бог.., — прошептал он. — Я бы молился, и он покарал бы их...

Бог? Голос матери. И ее смех, легкий и опасный, как звон мечей. Ожившее воспоминание, на миг заглушившее жажду. Боги не смотрят на нас, Лабарту.

Боги не слушают нас. Голос отца. И что в этих словах, сожаление или гордость? Лабарту никогда не мог понять.

Иногда они слышат людей. Мы же справимся сами.

Боги? Он помнил и этот голос и ненавидел его. Но откуда пришли эти слова, из какого видения или сна? Лабарту не слышал их наяву. Боги не властны над нами.

— Ты прав, — сказал Лабарту. Слова таяли в холодном воздухе. — Они не властны над нами...

Костер догорал. Жажда отступала и вспыхивала вновь, и прошлое то оживало, то таяло. Голоса родителей, друзей, жертв и врагов. Шатры в степи, неистовая река и солнце, сверкающее в каналах.

.. И снова и снова — вкус крови.

Прошлое обступало, маня и приводя в отчаяние, и так тянулась ночь. Лишь ближе к рассвету Лабарту погрузился в тяжелый сон, и все голоса утихли.

Он спал до полудня. Сперва сквозь мутную пелену до него донеслись звуки полуденных гимнов и треск костра. Лабарту не хотел просыпаться, но во сне уже поселилось беспокойство, и оно толкало его изнутри — ты должен, должен.

Лабарту с трудом открыл глаза. Дышать было тяжело, и все тело болело.

Жажда. Повсюду — в воздухе, в земле, в стоячих камнях. Пятеро жрецов пели возле огня, но они казались ожившим рисунком, осколком кошмарной сказки. Они не могли быть настоящими. Нет, не бывает такого…

Лабарту собрался с силами и заговорил:

— Прошу вас, я... — И замолчал, поняв, что говорит на другом языке. На языке черноголовых, которого никто здесь не знает.

Он начал снова, но слова разбегались, путались, теряли смысл. И когда он понял, что хочет сказать, то уже снова остался один среди едкого дыма, и слезы жгли глаза.

Ночью — холод, жажда, боль и слабость, а утром — солнечные лучи, не дающие умереть. Неужели так будет всегда? Лабарту опустил голову и сжал зубы. Слезы обжигали, — глаза горели и в горле встал раскаленный ком. Неужели они нашли себе вечную жертву, негасимый огонь, неиссякаемый источник? Он пытался различить знаки приближающейся смерти, но никогда прежде не чувствовал себя таким живым. Сходил с ума от жажды, но был жив. Жив.