Бирит-нарим

Неужели я останусь здесь навсегда?

— Убейте меня, — сказал Лабарту, когда они пришли пить его кровь.

Слова словно ушли в пустоту. Голос не слушался его, но он повторял это снова и снова, просил выпить всю кровь, разрубить на куски тело, сжечь, чтобы остался лишь пепел.

Лабарту не заметил, когда они ушли. Темнота волнами наплывала на него и откатывалась, вспыхивая мимолетными видениями. Он видел храмы, статуи богов и разноцветные террасы рукотворных холмов, сверкающие в лучах солнца. Он начал молиться. Повторял имена богов, питавшихся жертвами, что приносили им люди, богов, у которых не было над ним власти и которым не было до него дела.

Просил свободы, смерти, помощи, солнца, крови... Слова рвали грудь, но он не мог остановиться.

Боги не смотрят на нас. Боги не слушают нас.

— Тогда вы помогите мне! — закричал Лабарту. — Шебу! Тирид! Помогите мне!

Он звал, снова и снова, повторял имена отца и матери, просил их снова и снова, кричал до тех пор, пока боль не стала нестерпимой, и он не зашелся в приступе мучительного кашля.

Веревки впились в тело, так что потемнело в глазах.

Когда Лабарту вновь пришел в себя, боль уже утихала, а на губах был вкус крови. Его собственной крови. И тогда он понял то, во что так долго отказывался поверить.

Его родители умерли. Умерли много лет назад и никогда уже не вернутся.

Он знал это.

Потому что ни одна мать не станет молчать, когда единственный ребенок так зовет ее.

День прошел, словно в тумане. Равнодушие затопило сердце, и Лабарту не пытался говорить, лишь стоял и слушал, как по миру блуждает боль.

Мир состоял из боли. Болели камни и земля под ногами, воздух звенел от боли.

Иногда Лабарту укрывал сон, но и туда пробиралась жажда. Бороться не было сил. Тело ослабло, а разум заволокла мутная пелена. Слова таяли, не успев сложиться в фразы.

К полуночи он перестал различать, где находится. Знал, что скован, и любое движение приносит страдание, и потому стоял, не шелохнувшись, когда пришло время жертвы. Слуги солнца пили его кровь, но Лабарту стоял с закрытыми глазами, — не хотел видеть их лиц.

Они повторяли что-то, но из слов исчез всякий смысл. Он не заговорил.

Но время утекало, костер догорел, и вслед за слабостью пришел новый приступ жажды. Внезапно все захлестнул гнев, и ночь превратилась в кровавое марево. Жажда пронзала мир до самых основ, и Лабарту трясло от бешенства. Он не помнил, где он и что с ним. Он забыл все слова, кроме знакомых с детства. Забыл всех врагов, кроме одного.