Последний обоз

Вспомнил, как бегал с братьями на рыбалку, гонял с друзьями коней в ночное. Как всей семьёй с песнями и прибаутками рубили капусту на заквас, как радовал в хлябь запах яблок в кладовой и аромат капустных щей… В хороший круг их забеливали сметаной, не мукой. Увидев, что он здорово пригорюнился, Омела поспешила спросить:

— Что у тебя дома, в Загриде, едят? По простому, на каждый день?

— Кашу. Или картошечку в печи томят. С молоком. А если нету, то с куриным яйцом.

— Что за картошка?

— Трава такая, у которой корни съедобные, клубеньком.

Но понежнее репы, и клубней сразу штук пять у одного куста.

— Земляная груша*, что ли?

— Лучше. У картошки и клубень вкуснее, и ботвы меньше.

— А ещё что?

— Ещё хлеб. Только не такой как у вас, а пышный, с хрустящими корочками. В лесу почему-то даже хлеб не как дома: плотный и репой отдаёт.

— И не мудрено, ведь пареную репу в тесто кладут.

— И тётка Ёлка тоже? — ужаснулся Нарок. — А мне её пироги так понравились!

— Нет, что ты. Тётка Ёлка для нас пекла по-поморийски: с чистой мукой, без опары да на простокваше.

Но у кого ж столько коз и зерна, чтоб эдак-то каждый день? Вы, загридинцы, верно, все богатые…

— Богаты, — вздохнул Нарок, — до подати уплаты.

— Как это? Что такое подати?

— Деньги за пользование землёй, — и, перехватив непонимающий взгляд Омелы, Нарок пустился объяснять: — Земля-то ведь князева.

— Нет, что ты, земля этлова, — возразила Омела.

— Это в Торме. У нас люди, кто хочет на земле дом ставить, пахать-сеять, корову пасти, все платят в княжью казну по серебряной деньге с десятины**.

Как поля уберут, приезжает княжий сборщик, и надо, чтоб к его приезду всё было готово. Кто не может уплатить деньгой, платит имуществом, а то и собственной спиной. Я через это дело в гарнизон и попал. У нас неурожай случился два круга подряд: где там денег раздобыть, сами уже мякину ели. А тут как раз в село пришёл гарнизонный вербовщик. Кто согласится пойти служить на десять кругов, тому сразу жалование сулил выдать за пол круга вперёд. Вот я и пошёл, чтобы своих из нужды вынуть.

Омела улыбнулась.

— А я сразу поняла, что ты человек мирный, не воин.

— Это почему? — спросил Нарок несколько обиженно.

— Ты добрый. Вот тётка Лебедь — та воин. Она, знаешь, сама как из стали, и глаза всегда холодные. Её муж, верно, очень смелый человек.

— С чего ты взяла, будто Торвин замужем?

— А вот знаю. У тётки Лебеди на ушке сапожка есть знак: волк и лебёдушка лицом к лицу.