Долгая полночь

Эвен подхватил её, и колдунья уже без сил рухнула ему на руки.

— Вина, — прошептала она. В караулке воняло прогорклым жиром и какой-то кислятиной, сменившей мертвечину, но сейчас колдунья не обращала на это внимания.

— Вина! — бросил стражникам Эвен, и через несколько долгих мгновений перед ним поставили глиняную бутыль и кружку. Жанна села, морщась от боли — и, выдернув пробку, приложилась к горлышку. Надолго.

Глаза стражников полезли на лоб.

— Пока хватит, — отдышавшись, сказала колдунья и отставила бутыль. Мерзкий вкус вина ничуть не походил на тот нектар, который ей доводилось пробовать в Париже, но Жанна давно уже не заботилась о таких мелочах. — До утра... до утра выпью ещё. А сейчас...

Она закрыла глаза.

— Что творится в этом городе, если ночами стража жмётся по тёмным углам и боится выйти на улицу? — услышала она голос телохранителя.

Сержант стал что-то отвечать, но в этот момент усталость и боль взяли своё, и Жанна провалилась в сон.

Глава 2

Здесь не пели, не играли и не плясали. Мор не сумели остановить ни стены, ни люди, которые тщетно пытались закрывать ворота и не пускать всех, кто приходил извне. Чума пробралась сюда с крысами и блохами, проклюнулась внутри, точно ядовитый цветок — и теперь собирала свою дань, не обходя ни один дом.

Утром к Жанне наведался лекарь и, охая, обработал рану какой-то мазью, после чего сменил повязку и потребовал, чтобы больная оставалась в постели ещё неделю, на что получил вполне закономерное пожелание идти по своим делам.

Правда, Жанна высказала это более грубо, так что целитель буквально выскочил за дверь, бормоча что-то про неуважение к врачам.

И всё же он был прав — яд накера проник слишком глубоко, чтобы можно было не задумываться о нем.

Жанна могла бы обратиться к иным сущностям, чтобы залечить рану, вот только глубоко в душе просыпалась жадность.

Духи ничего не делают безвозмездно. И за то, что змея Рафаила вонзит зубы колдунье в плечо, выпивая боль, Жанна должна пожертвовать несколько месяцев из оставшегося ей срока на земле. А она не хотела отдавать ни минуты.

Она считала, что жизнь и без того слишком уж коротка.