И остался только пепел

— Слишком долго, — прошептала Исха себе под нос, вспоминая, как перед разговором с молодым хозяином у ворот ее встретила его мать, статная во всех смыслах этого слова женщина, и сунула в руку пять золотых куниц* [золотых монет], сумму уж очень значительную.

— Главное — наследник! Спаси моего внука, неважно, что будет с ней, — она кивнула в сторону дома. Видно было, что она привыкла отдавать приказания и не терпела возражений. Впрочем, возражать ведьма и не собиралась, как и пытаться разобраться в этих сложных семейных взаимоотношениях.

Она лишь хотела помочь обоим. Если это возможно.

— Сэя, ты слышишь меня? — повысила голос Исха, видя, что та дремлет в перерывах между накатывающими болями. Она с трудом разлепила веки, в складках которых блестела влага. — Твой ребенок еще жив, но это ненадолго, — у ведьмы не было времени подсластить пилюлю правды, потому что она чувствовала: та искорка жизни, что еще теплилась во чреве, вот-вот угаснет. — Он слишком велик для тебя.

На этих словах повитуха недовольно заворчала что-то неразборчивое, как старый цепной пес.

Исха бросила на нее испепеляющий взгляд — та тут же замолчала. Ведьма склонилась к самому лицу роженицы, внимательно смотря ей в глаза.

— Мне придется разрезать тебе живот и вытащить его. Это твой и его единственный шанс, — Исха говорила медленно и четко, зная, что у Сэи сознание одурманено болью. — Ты меня понимаешь?

Та начала кивать, но ее снова настигла болезненная схватка, во время которой она до крови впилась обломанными ногтями в запястье ведьмы.

Когда боль отступила, она из последних сил прошептала:

— Пускай это просто закончится…

Лекари к таким методам прибегали крайне редко и только в тех случаях, когда спасти мать уже не представлялось возможным, потому что ни в одном из известных случаев женщина не выживала. Кто-то быстро умирал от кровопотери, кто-то — помучившись в агонии несколько дней от того, что в рану попала болезнь. Конец всегда оказывался печален. Но вот у младенца в таком случае имелись хорошие шансы остаться в живых.

Старуха снова зашипела что-то маловразумительное о том, что надо ждать еще, авось Ясногорящий смилостивится. А когда в ответ опять получила красноречивый взгляд Исхи, который лучше любых слов говорил о том, что она думает о ней самой и ее методах, тяжело поднялась со стула и зашаркала к двери.

— Я в этом не участвую, — приговаривала она, удаляясь. — Это без меня... Так ей и скажите.