Отрок московский

Взмах — удар!

Вправо! Влево!

Люди в серых армяках безжизненно валятся на снег.

Алые брызги разлетаются веером.

— Наша взяла! — радостно голосит Василиса.

А Мал довольно улыбается в седые усы.

— Уррах! — ордынец отправил в полет последнюю стрелу и, подняв лук над головой, громко закричал. — Никита-баатур всех победил! Великий воин!

Парень остановился, упер древко рогатины в снег и наблюдал, как поднимается тот самый восточного вида купец и идет к нему неторопливой походкой уверенного в себе человека, привыкшего, что обычно ходят к нему.

Но Никита не спешил шагнуть навстречу. Пускай первым представляется. Почему-то эти обозники были ему неприятны. Возможно потому, что сдались на милость победителей, потеряв всего двоих? Уж охрана, которой командовал покойный Добрян, так запросто не сложила бы оружия.

Почтенному купцу осталось преодолеть не больше десятка шагов, как вдруг светло-рыжий конь, которого Любослав называл фарем, пронзительно заржал, взбрыкнул и рванулся прочь. Убитый разбойник волочился за ним — неосторожно привязал чембур[5] к запястью.

— Áll! Áll, Aranyos!![6] — закричал старший купец, бросаясь коню наперерез. Поскользнулся и, нелепо взмахнув руками, растянулся во весь рост. Немедленно вскочил на четвереньки...

Но он не успевал. Никак не успевал.

Мал залихватски свистнул, разворачивая коня, но он тоже был слишком далеко.

Никита на миг представил, что жеребец южных кровей, привыкший к уходу и доброму корму, останется один среди витебских чащоб, и ему стало жалко скакуна.

Долго он тут не протянет. Или волки сожрут, или от голода и холода падет. Первое даже предпочтительнее, ибо несет меньше мучений.

— Ай-я-я-я!!! — отчаянно завизжал Улан-мэрген, кибитью ударяя по крупу своего саврасого.

Конечно, коренастый, мохноногий жеребчик, которого дала ордынцу Василиса, не годился даже чтобы нюхать пыль из-под задних копыт благородного аргамака, но мастерство наездника и волочащийся не чембуре мертвый разбойник сделали свое дело. На коротком рывке саврасый догнал фаря.

Улан, бросив лук, ловко перехватил рыжего за недоуздок.

— Стой, погоди, хурдун[7]! — почти ласково воскликнул татарчонок.

Аргамак косил глазом, но подчинился, почувствовав уверенную руку. Перешел на неспешную рысь, а через несколько шагов и вовсе остановился. Улан-мэрген спешился, обнял скакуна за шею, прижимаясь щекой к ганашу, что-то едва слышно зашептал.

Никита поневоле улыбнулся. Так трогательно смотрелись конь и человек. Они казались созданными друг для друга.