Зима огненная

Она обошла галеру сбоку и прочитала написанные некогда золотой краской, а ныне полустершиеся буквы.

– «Золотоносная жила», красивое имя. А я Ида, будем знакомы. – Она положила руку на облепленный песком форштевень.

Галера ожидаемо не ответила, но Иду позабавила беседа с кораблем. Она долго еще стояла, не торопясь отнять руку, разделяя с гибнущим судном его одиночество. Сейчас общество поверженного гиганта было ей нужнее человеческого, и она отчего-то знала – а может, просто хотела думать – что и галере было нужно ее присутствие.

... Ночь встретила ее очередным кошмаром с конницей. Теперь огромные лошади были так близко, что Ида различала лица всадников. Различала – но не узнавала никого из них. Это были совершенно незнакомые ей намдалени, лишь один раз показалось ей, что она видит Виттерика из Экризи. Впрочем, Ида не поручилась бы, что то не был просто обман зрения. Сосредоточенные, суровые, они как будто видели перед собой врага, а не ее, маленькую безобидную Иду. В какой глупой шутке, в каком страшном сне могли намдалени желать ей смерти?

Ни в каком.

Эта мысль словно пробудила Иду внутри сна. Нет и не будет такого случая, когда островной народ, не смутившись ни на миг, предал бы Иду смерти. Ни ее, ни каких-либо других женщин, даже случись врагу выставить их живым щитом. И то, что она не видела на лицах воинов смятения, а лишь холодную сосредоточенность, значило только одно: она видит сон. Просто глупый сон, насланный ее же глупым воображением.

Это сознание развеселило и разозлило Иду, она махнула рукой, снимая наваждение. И конница исчезла, исчезло страшное поле, и Ида очутилась на берегу какого-то залива и стала смотреть совсем другой сон...

... Наутро ей хотелось с кем-нибудь поговорить. Все ее тревоги, мысли и терзания были слишком новы и слишком тяжелы, чтобы переживать их в одиночестве. Но стоило Иде только задуматься о том, с кем она могла бы поделиться сокровенной тайной своего сердца, она сразу ощутила себя одинокой и несчастной.

Ни намдалени, никто из ее друзей-наемников не смог бы ее понять – не потому что они были глупыми варварами, но потому что были одной из сторон, борющихся в ее душе. По этой же причине она не могла обратиться к Далассину. Мать и сестры отдалились от нее так давно и так сильно, что Ида с трудом представляла себе, как смогла бы вести с ними откровенные разговоры. Грубость и безоглядная прямота Эвфалии тоже не слишком обрадовали бы сейчас Иду.