Игра Герцога

Луна вновь вышла на своё царственное место, и в её свете помощник исправника увидел, что в руках жены начальника лихоозёрской полиции сияет что-то. Поблескивает со странным тёмным отливом.

Мария Филипповна озирала выпученными глазами улицу. Она ничего не видела и не понимала, прижимая к груди растрёпанное, как борода, вязание. С длинной и тонкой иглы на исцарапанное запястье капала кровь.

Глава 15 Гнев пущевика

Древние ели, шумя и поскрипывая даже от слабого ветерка, провожали путников, держа на могучих лапах снеговые шапки.

В таком густом лесу почти всегда темно даже в короткие зимние дни, а ночи здесь – страшны и непроглядны. Ни один благоразумный человек не захочет оказаться в такой глухой северной чаще один-одинёшнек. Не знаешь, чего больше бояться – голодных, готовых до конца преследовать усталую жертву зверей, или существ бесплотных, пугающих своим уханьем и злыми огоньками глаз. Среди бескрайнего мира ночных раскидистых елей волей-неволей поймёшь, что нечисть – вовсе не придумки суеверных старух.

Если бы не свет идеально круглой, как чайное блюдце, луны, Антон Силуанович и рыжая девушка, с которой он при странных обстоятельствах несколько часов назад познакомился на станции Лихоозёрска, они вряд ли смогли бы видеть друг друга. И это – несмотря на то, что ступали рядом, плечом к плечу. Давным-давно осталась в стороне железная дорога – они сначала шли по обледеневшим скользким шпалам. Молодой барин нёс в каждой руке по увесистому саквояжу – свой и её, и те оставляли длинные чёрточки на чистой, нетронутой снеговой целине.

Пробиваться становилось всё сложнее, но Антон Силуанович боялся хоть намёком показать, как ему трудно.

Поначалу он был уверен, что Алисафья – а именно так представилась эта загадочная, похожая на лисичку девушка, не сможет и шагу сделать по глубокому снежному ковру. Но та будто плыла над ним, как невесомая, даже не оставляя следов.

– Какие древние ели, будто богатыри в белых шубах стоят! – сказала она, и Антон Силуанович понял: та хочет его подбодрить.

Где-то в стороне раздался протяжный вой.

«Паровоз гудит, да нет… какой может быть паровоз! – тревожно подумалось ему. – Нет, зверь!»

Должно быть, это волк-вожак поднялся на высокий заснеженный камень и, задрав белёсую морду, возносил отчаянную, тоскливую песню, в которой одновременно слышались голод, отчаяние и злость.

«Что же мне делать? В вдруг – и вправду волки! Я же не сумею нас защитить! – думал он, стараясь унять предательскую дрожь в коленях.