Её тёмный секрет

И видел я мою любимую дочь, убегающую через леса и холмы, да не одну, а за руку с безродным колдуном. Они надумали сбежать, и, чует мое отеческое сердце, все произойдет этой ночью. Руны согласились со мной в этом и предупредили о тревожном будущем. Мы обязаны их остановить.

Альвейн помолчал немного, а затем поинтересовался у старейшины, не скрывая издевки:

– Ты ведь о том и мечтаешь, чтобы избавиться от моего бывшего ученика, и раз так, то разве не лучше, если он сам покинет общину?

– Но не с моей же дочерью, помилуй тебя боги! – взорвался Нандир и даже пристукнул посохом по земле.

Огонь гневно рассыпался снопом искр, едва не подпалив Альвейну длинную седую бороду. – Уж этого я не допущу и костьми лягу, чтобы Ниррен не покинула родных мест ни сегодня, ни когда-либо после. А что до судьбы юного колдуна... Здесь есть, о чем подумать.

Хадригейн, будто следуя мысли старейшины, продолжил:

– Если подойти к делу с хитростью, можно избавиться от Ардена тихо и незаметно, а люди пускай думают, что ушел сам.

– И сердце Ниррен будет разбито вдребезги, что погубит ее чувство к честолюбивому выродку, – закончил мысль Нандир, перехватывая взгляд своего верного воина, и расплылся в довольной улыбке.

Один лишь Альвейн не желал радоваться открывшейся перспективе. В груди его взвилась буря негодования.

– Вы что же, задумали его... убить?

Нандир резко повернул к старику голову и окатил ледяным взглядом.

– Я знаю, Альвейн, он был все равно что сын тебе, но опомнись: неужели не видишь, на какой скользкий путь встал твой бывший ученик? А как он отверг твою мудрость, возомнив себя всесильным? Это уже не тот Арден, которого ты знал еще мальчишкой, чумазым и беспомощным.

Прошу, не позволяй прошлому застилать тебе глаза, мой друг. Он предал тебя единожды, а кто вкусил сладости предательства, непременно сделает это снова.

Старик был не глуп, и все же чувство печали и преждевременной потери сковало его внутренности. Он вспомнил, как впервые нашел Ардена мальчиком, брошенного в канаву и надрывно ревущего среди тел родных, пожранных смертельной хворью.

Тогда шел ливень, и стенки оврага превратились в скользкую грязь, по которой выбраться ребенку не представлялось возможным. Как вчера, он вспомнил его большие серые глаза, сверкавшие от слез, и измазанные грязью щеки и ладони от беспрестанных попыток выбраться из овражьего заточения. Сид смилостивился и приютил дитя, которого не прибрала к рукам смерть, не поразила страшная болезнь, и воспитал из него достойного преемника.