Рыцарь и Смерть

Сначала расспрашивал о ней, потом рассказывал о жизни своей семьи, уверяя, что никому в голову не придет упрекнуть ее в низком происхождении, что даже его сестра, суровая несгибаемая аристократка готова присоединиться к его просьбе… Нет, не просьбе – мольбе о снисхождении к единственному наследнику их рода, для которого эта девушка стала светом, судьбой, смыслом жизни, последней надеждой… Всем тем, что вмещалось для Альберта в единственное слово – Утешение.

Чем дальше он слушал ответы молодой музыкантши, тем больше понимал: история повторяется.

Его странный сын был у ног девы, как он сам когда-то у ног Ванды, и чувство Альберта точно так же не находило в ее сердце иного отклика, чем дружба и жалость. Отличие было лишь в том, что Консуэло была вольной птицей: ее не надо было спасать, пряча от бед в сердце новой семьи, она не была скована цепями долга и страха, которые могли бы вынудить ее принять предложение, в коем она не нуждалась. Да что там – приемная дочь Порпоры не могла и представить себе тяжести этих цепей: когда она говорила, что не принадлежит себе, она имела в виду служение искусству – свое призвание и добровольно сделанный выбор.

Помня о своем печальном союзе с Вандой – преисполненном надежды с одной стороны и вынужденном с другой, – Христиан не знал, радоваться или огорчаться за сына: с одной стороны, душа Альберта не будет отягощена принесенной ему жертвой, но с другой, – у него не останется ни единого шанса на счастье… Любовь его великодушного сына, как и его любовь в те давние годы, была золотом чистейшей пробы, – но, как ни бросай эту монету, она всегда выпадала решкой, оборачиваясь либо виной, либо потерей… Но в случае Консуэло брошенная монета шансов, помимо всего прочего, так и норовила упасть на ребро, оборачиваясь к ним самой острой своей гранью, имя которой – Смерть.

Когда Консуэло вышла из кабинета, на прощание пообещав ему хорошенько подумать, граф Христиан тотчас же прошел в молельню и упал на колени, обращаясь к небу с горячей просьбой.

Да только первым его услышало вовсе не небо.

– Да, ты верно понял: я сделала ее своим орудием, – дама в черном плаще шагнула к нему прямо из стены. – Так, чтоб наверняка. Чтобы ты не мог сорваться, даже если снова будешь упрям.