Коловратова сотня

Только здесь, у разбитых дверей собора, боярин вдруг понял, что все это время в нём жила, копошилась своекорыстная надежда: все обошлось, семья успела уехать в лесную деревню… Вот он сделал шаг, потом ещё один… Но людская волна стоявших сзади, внезапно подхватила Евпатия и вынесла далеко вперёд.

Прокравшаяся в разбитую дверь поземка застелилась между грудами окоченевших тел. Робкий, бессильный луч угасающего дня равнодушно скользил по мертвым, покрытым сажей и кровью лицам — и безмятежно-благостным ликам на стенах, по закопчённому образу Божьей Матери…

— Как же так? В божьем храме и все мертвы? Мёртвые православные вповалку под соборным крестом.

.. Почто же Бог допустил такую погибель — оставил без заступы рабов своих? За что кара сия матерям, жёнам, престарелым родителям да невинным детям? — прокушенными губами хрипло и прерывисто бормотал Евпатий, обращаясь к почерневшей иконе Заступницы…

И неожиданно, у самой стены собора, набрёл на троицу, сплетенную крепкими взаимными объятиями, которые даже смерть не смогла разнять: до боли знакомый расшитый птицами плат, серьги, что сам дарил на прошлое Рождество, любимые женины серьги — Милана, осознание увиденного тисками сжало сердце; детские головки, вихрастый затылок рядом с двумя тугими косичками — Димитрий и Купава, и глубокая дрожь судорогой обуяла тело Коловрата.

..

— Милана... Детушки... — кровавая пелена застила взор, а рука схватила нагрудный крест и сжала его, сжала нещадно, вкладывая в это движение всю внутреннюю боль, рвавшуюся наружу.

Кулак всё сжимался и сжимался, крест рвал кожу ладони, все глубже впиваюсь в живую плоть, но спасительной телесной боли не было. Только струйки горячей крови змеились по пальцам и крупными частыми каплями падали на грязный пол собора...

— Ненавижу! Ненавижу вас, кривоногие бесы! — то ли кричал, то ли беззвучно шептал сам себе Коловрат. — Мне бы только до вас добраться.

.. Буду рубить, колоть, рвать руками, грызть зубами эту иноземную нечисть. Одного, двух — десяток, сотню... Эх, вдосталь напьюсь вражьей крови... Тогда и помереть можно, но не от горя, а в лютой сече...

Плотный, скользкий комок сдавил горло боярина изнутри: он разбухал, клокотал и не давал дышать — так слёзы душат страдальцев, не дающих им естественного хода. Но слёз не было — до сей поры никто не научил Коловрата плакать...