Сереброликая Берегиня

- ткнул большим пальцем в сторону Синевуса, - лишнего слова не вытянешь, - наклонился, сказал на пол тона ниже, - он вообще чудаковатый воротился, девку, что приволок, из рук не выпускает. Не приходит на память, что б хоть одна баба так Синевуса присушила. Чего я не ведаю?

- Да я и сам, видать, чего-то не знаю, - Трувар пожал плечами, скривился, вспомнилась Аветта, ее любимый жест. - Как впервые взгляд на Томилу бросил, с той самой поры не в себе будто.

- Хм, чудно, - Ререк скосил на девушку взгляд, опустил руку на плечо брата, - Пройдемся? Оставим голубков поворковать.

Хоромы поглядишь, о походе поведаешь.

- Ты мастак уговорами брать, - хохотнул Трувар, - идем!

Ререк прихватил свечу, вышли из главного зала. Тьма разбегалась, пряталась в углах, вспугнутая тонкими, мерцающими лучиками. Тени на деревянных срубах стен причудливые, вытягиваются, пляшут волнообразно, преследуют источник, осторожно касаясь, изламываются на предметах.

Братья неторопливо шли, Трувар говорил немного, по факту, затрагивая только самое важное.

Старший молчал, слушал внимательно, иногда кивал.

Разошлись за полночь, есть северянин отказался, сердце ноет, кусок в горло не полезет. По наказу Ререка, худенькая молодая ключница Весея проводила младшего брата в его новые покои, отнесла медовухи.

Трувар тяжело опустился на массивную дубовую кровать у окна, единственный предмет в комнате. Мягкая перина, набитая гусиным пухом, просела под тяжестью. Подхватил с пола кувшин, припал с жадностью, осушил одним глотком, мало, не забыться.

Усталость выламывает все кости, тянет мышцы, глаза пекут, будто кто песком бросил, а в голове она, образ не исчезает, манит, вспыхивает. Зеленые, как сочная, просвеченная лучами листва, очи, нежные, словно лепестки розовых бутонов, уста, серебро шелковых локонов - запутаться бы в них пальцами, потянуть ноздрями запах земляники, ее запах, сладкий, тонкий.

Зарычал со стоном, отмахнулся, черты милого лица не растаяли, застонал. Дверь приоткрылась, в щель проникла полоска света, потянулась тонкой змейкой, следом втиснулась испуганная мордашка Весеи.

- Княже, болит чего?

- Болит, - шепнул Трувар, добавил громко, - ступай к Хотулько, скажи, пусть меда принесет боченок, лучше два, а то и три.

Ключница запричитала, но ушла. Вскоре за дверью зашуршало, шаркнуло, робко постучали.

- Входи, - приказал северянин.

Хотулько навалился на дверь плечом, в руках по крупному боченку, всхлипнуло, всплеснуло содержимое.