Сереброликая Берегиня

В комнату почти ввалился, за спиной мнется Весея, свечка в руках каптит, подрагивает.

-Ща исче... принесу, - натужно пропыхтел Хотулько, ставя бочки у кровати.

- Неси, - уныло сказал Трувар, на лице такое выражения, что даже ключнице жалко стало.

- Худо княжичу, - зашептало по ту сторону, как только дверь за рыжим притворилась.

- И чего убиваться то так, с победой воротились, добро же!

- Видать, шибко сердешный, жалостливый.

- Неси ему еще два бочонка, пущай горюшко поутихнет. А там глядишь, утро вечера мудренее, проспится, полегчает.

К середине ночи три боченка опустели, из четвертого Трувар, как мог на захмелевшую голову, сосредоточенно, лил в кувшин. Шатнулся, вокруг глиняного сосуда тут же образовалась небольшая лужица, выругался, плеснул еще, разлил, снова ругнулся. Язык заплетался, ругательство больше походило на какую-то волховью ворожбу, хорошо так надрался, возразить нечего. Снова качнулся, голова запрокинулась, кувшин в руке, припал губами, кадык заходил вверх вниз медленно, уже не лезет. Натужился, но содержимое допил до капли.

И как сидел, так и повалился. Спина погрузилась в облачную мягкость перины, ноги остались свешенными до пола.

Сон навалился пьяный, глубокий, без сновидений. Трувар лежал недвижимо, в забытье легко, никакие образы не мучат, не терзают душу, сердце не зажимают в железные тиски боли.

Вдруг что-то мягкое прижалось к груди, поелозило, в ноздри потек сладковато-мерзкий запах. Легкий сгусток медленно набряк, налился тяжестью, сдавило ребра так, что едва не хрустнули.

Трувар вынырнул из бессознательного, силился разлепить глаза, глотнуть воздуха: грудь сперло, вжало, сплюснуло легкие. Попытался поднять руку, столкнуть давящее, ничего не вышло, тело словно бревно, онемевшее, не подчиняется. Сердце подпрыгнуло в недобром предчувствии, забилось быстрее, застывшая кровь хлынула по окоченевшим членам. Снова натужился, свинцовые веки дрогнули, с по истине запредельным усилием поползли вверх. Глаза тут же уперлись в два желтых, крупных, горящих злом, водянистых кружочка, черный пушок окаймлявший кошачью морду, подсвечивался лунным светом, два торчащих уха неестественно выкрутились в рожки, остренькие на концах.

Хмель как водой промыло, в миг протрезвевший, Трувар засипел, мышцы напряглись до предела, вот-вот жилы полопаются, главное встать, скинуть нечисть с груди, ни то задавит. На лбу от натуги вздулась венка, запульсировала, выступили бисеринки пота.

Кошачья морда, сначала неподвижная, качнулась, подалась вперед.