Сереброликая Берегиня

И без того не двигался, тут совсем дышать перестал.

Чудовище скользнуло в последний раз взглядом по распростертым мертвецам, крылья мощно подмяли воздух, принялись месить, вздымая хозяина к небесам. Черная тень превратилась в пятно, затем крохотную точку и, наконец, растворилась во мраке.

Ратай просидел в укрытии до зари. С первыми боязливыми лучами, нерешительно просочившимися сквозь густую листву, он немного расслабил спину, всю ночь, державшуюся как натянутая тетива. Легкие горели, тело ныло, придержать бы голову, та силилась разломится на две цельные половинки.

К прочему стыду портки промокли, пахло от него гадостно.

Лес пробуждался, полнился звуками. Из кустов Ратай выбрался только к полудню. Ноги все еще подкашивались, руки дрожали. С глубокой печалью взирая на мертвых спутников, он пришел к выводу, что просто похоронить тела недостаточно. Бабка его, ох и норов у нее был, Ящер небось на ней сейчас воду в подземном мире возит, ведунья, да повитуха, колдовала в тихую.

Много она ему баек рассказывала, да немногому научила. Но мертвяков бояться, бороться с ними и защищаться, это он усвоил хорошо. Коли навья загубила чью душу, тому одна дорога, самому нечистью переродиться.

До вечера Ратай блуждал по лесу, травы нужные собирал, прутья, ветки. К потушенному костру вернулся на закате. Багровые ленты тянулись к земле, окрашивали в кровавые тона.

Третью могилу докапывал тяжело, клинком выковыривал землю, щитом выбрасывал из образующейся ямы.

На ладонях вздулись огромные волдыри, все тело, каждая клеточка ныла, требовала остановить истязание. Не отступился, боязно, поджилки трусятся, но дело делает.

Трупы, разложенные по могилам, Ратай обсыпал нужными травами, лепестками, руки на груди сложил по-особому, крест на крест, запечатал души в остывших сердцах. Запекшаяся на шее, лицах, одежде кровь чернела в затухающем багрянце, трогать не стал, глаза залепил древесной смолой, через три могилы протянул сплетенную наскоро цепочку из ивовых прутиков.

Нерушимая связь, один встанет, иной его удержит за цепь мертвяками не рвущуюся, в слепую бродить не получится, душа отяжелелая, все одно к земле притянет.

Глухо стукало, измазанные грязью руки бросали комья земли в ямы, потрескавшиеся губы шептали обрядные слова.

Дело кончил с последним лучом солнца. Схоронился в тех же кустах, что служили укрытием предыдущей ночью. До утра сидел глаз не смыкая, страх подстегивал.