Крест бессмертных

Прошёл бы глубже хоть на осьмушку вершка, лежал бы сейчас владимирский мальчик Алёша Попович мёртвым (кстати, откуда такое прозвище, что ли поповский сын? Надо будет узнать, коли выкарабкается), и никто б его к жизни не вернул. Разве что Иисус Христос, но у него и так все живые…

Рана на сердце продолжала кровоточить. С каждым толчком сердца из неё выплёскивалась толика крови и привести это могло только к смерти. Чуть раньше или чуть позже, но выжить Алёше было не суждено. В других обстоятельствах. Тем более…

Илья сосредоточенно нахмурил брови.

Кроме раны, светившейся тревожным тёмно-алым светом, было что-то ещё. В жизненной силе, ауре, которой обладал этот мальчишка, было что-то особое, не похожее ни на что и в то же время знакомое. Тот самый, едва уловимый, нежный светло-зелёный оттенок, который он так давно искал и не находил.

В такой цвет иногда окрашивается небо на закате.

Ну и сама аура.

Несмотря на смертельное ранение, была она необычайно яркой и чистой. Да, грязно-бурое пятно, свидетельствующее о том, что жить Алёше осталось не слишком долго, расползалось, захватывая всё новые и новые светло-зелёные области.

Но расползалось не так быстро, как могло бы. Илья-Чурослав повидал на своём долгом веку умирающих. Ох, повидал. Этот держался лучше всех. Намного лучше. Стойкий мальчик. Неужели…

Княжьи холопы уже притащили новые свечи, зажгли их, и теперь в покоях было светло, как в церкви на Пасху. Светло и жарко.

- Окно откройте, - приказал Илья, стараясь унять собственное сердце, которое вдруг забилось так сильно, что, казалось, его биение могут услышать окружающие.

– Воздух нужен.

Распахнули окно. Свежий ночной ветерок влился в покои живительной струёй, качнул огни свечей.

Илья переложил руку на лоб Алёши, послал мальчишке часть своей силы. Ровно столько, чтобы выиграть нужное время. Кот Трифон помогал очень хорошо, но этого было мало. Коты не чудотворцы. Хотя иногда очень близки к этому.

Обернулся.

Князь поразился тому, как глубоко запали глаза его библиотекаря.

Стали резче морщины. Обильно тронутые сединой, густые волосы, казалось, истончились и поблекли, а сам Илья словно постарел на десяток-полтора лет.

- Теперь оставьте нас все, - сказал Илья. - Ты тоже, князь, не обессудь. Мне нужно побыть с ним наедине. И никто не входит, пока я не разрешу. От этого зависит его жизнь.

Присутствующие вышли.

Самый молодой из товарищей Поповича, которому на вид было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше, обернулся в дверях.