Музыка беды

- Кто там? Мы никого не ждём! – Князь поднялся и замер в нерешительности.

- Да, - вспомнил Кружинский, - передняя пустая, куда делся Микола?

- Чёрт возьми! Верно! Как некстати я отпустил его, - пробормотал Ланской. – Что будем делать, господа?

- Такого попробуй не отпусти в полнолуние – с потрохами порвёт, - Силантьев тоже поднялся. – Пошли, князюшка, посмотрим, кого нелёгкая принесла.

За ними к входной двери потянулись все – сидеть на месте оказалось невозможно. От какого-то злого возбуждения закипала кровь, и вставали дыбом волоски на руках.

В распахнутую дверь ворвался поток ледяного воздуха, замельтешили снежинки. Мальчишка-китайчонок, казавшийся ещё худее и меньше, чем в новогоднюю ночь замер на пороге, спрятавшись за тёмную коробку в половину своего роста.

- Чего тебе, малый? – Никита шагнул вперёд.

- Эта цебе, господина, - синие ссохшиеся губы посланца почти не шевелились, вместо голоса звучал едва слышный хрип.

- Что здесь? Кто тебя прислал? – вопросы посыпались со всех сторон.

- Цократа прицлала. Привет передавала.

Он поставил ношу под ноги растерявшемуся Ланскому, развернулся и побрёл в ночь, сутулясь и шаркая. Несмотря на холод, в воздухе висел сладковатый запах тлена.

Каждый кричал, стараясь перебить другого. Споря, они ввалились в тепло гостиной. Со стола смели остатки ужина, водрузив в центр загадочный ящик.

- Это розыгрыш, чей-то глупый розыгрыш! – надрывался Касьянов. – Весьма и весьма жестокий! А где Майков, господа?

Мужчины озирались, словно и впрямь желая найти пухлого и томного Фифу, теребящего фирменный красный галстук где-нибудь в тёмном углу.

Наконец, любопытство возобладало. Силантьев, кряхтя, снял крышку, разорвал обёрточную бумагу и водрузил на крышку стола лакированную шкатулку на гнутых звериных лапах.

- Ого! Да она старинная, - присвистнул Ланской.

Он вертел ларец в руках, нажимал на узоры, но тщетно. Откинувшись на палец примерно, крышка замерла и не двигалась.

- Смотрите, на донце какое-то колечко, - прищурился Летнин и протянул руку.

Пока он поворачивал ключ, все замерли.

Мелодия, ядовитая, как лондонский смог, оглушила Кружинского. Ему захотелось бежать вон из комнаты, зажав уши. Звуки, причиняющие физическую боль, вливались в душу, мучая, переворачивая всё.