Музыка беды

Вот и сейчас снежинки окружили высокую стройную фигуру в полупрозрачном платье из белой кисеи:

- Куда спешишь, красавчик? Может, согреешь девушку?

Алексей рассмеялся:

- В другой раз, Марица, прибереги для меня самые горячие поцелуи!

Она улыбнулась, широко, почти искренне, не пряча клыков, длинных, кошачьих, не человеческих. Снег, как диковинная алмазная шаль, лежал, не тая, на совершенных плечах. О таких, что лишь притворяются людьми, ему тоже рассказал Фифа, однокашник, устроившийся в столицк и помогающий провинциалу прорваться:

-Милый, - вещал он.

– Все хотят кушать. Зазеваешься – съедят тебя. Так что держи ухо востро!

- Как же меня съедят, Фифа? - недоумевал Алексей.

- А вот так, - он широко открыл влажный рот. – Ам! И нет больше Лёшиньки. Но ты, главное, не бойся, для них страх, как мёд. Оставайся на равных – не тронут.

Тогда Кружинский лишь запомнил совет, а понял потом, впервые вглядевшись в чёрные зрачки Марицы, чувствуя, как скользят по горлу острые зубки, не раня, дразня.

Ему нравились игры, балансирование на грани, и не только ему, раз существовали эти бордели, и девочки не скучали без гостей.

Алексей бежал, поскальзываясь на обледенелом тротуаре. Пробило одиннадцать, а его ждали в «Шёлковом маке» - почти не заметном с улицы ресторанчике, где собирались самые знаменитые актёры и писатели Петербурга. Именно там проходили обычно заседания тайного общества «Весёлый покойник», куда Алексея недавно приняли. Он получил звание неофита и особый знак – серебряную булавку для галстука, приглядевшись к которой, можно было увидеть непристойно обнявшиеся тела Пана и пастушки.

«Покойники» грешили, широко, с размахом и удалью, как в последний раз. Их было семеро. Каждый выбрал себе любимый порок и поддавался ему особенно охотно. Кружинского привёл и представил товарищам Александр Летнин, начинающий поэт, стройный юноша с тёмными ласковыми глазами и высоким лбом философа. Его ходатайство было коротким и афористичным:

- Наша семёрка, господа, балансирует на грани, так не пора ли её упрочить, превратив в восьмёрку, да уложить на бочок, чтоб сделать праздник вечным?

И тут же выдал экспромт:

Было их

Семь,

Ровно семь.

Не знали проблем

Совсем.

Но лишь

Станет их

Восемь,

Сами

Всего

Попросят!

Под аплодисменты Кружинского усадили за стол, напоили вином. Это случилось ровно неделю назад, сегодня – восьмой день, его день.