Музыка беды

Кряжистый и бородатый, похожий на старообрядца Всеволод Машин, которого прозвали Сократом за вечное студенчество на философском факультете, куда он поступал и отчислялся не менее десяти раз, объяснял:

- Внимай отрок, внимай и запоминай. Семь – число священное, устойчивое, оно символизирует порядок, изобилие, счастие. На месопотамских жертвенниках изображалось по семь женских грудей как знак изобилия, египетская Богиня Исида носила корону о семи зубцах, как символ мудрости, и даже Яхве сотворил мир за шесть дней, седьмой назначив днём отдыха.

Ты же становишься восьмым, внося разлад и хаос в привычное устройство вещей. Но кто говорит, что хаос есть зло? Восемь – знак бесконечности, замкнувшейся самой на себе. Это путь познания и развития, это бытие, выходящее за грань осознанного и познаваемого. Ты станешь восьмым, чтоб вознестись над нами, следуя по привычному пути. Речь, вначале ясная и возвышенная сбилась в хмельное бормотание – Сократ любил выпить, считая чревоугодие истинным счастьем.

У двери Алексея ждали. Бледный от недоедания и усталости мальчишка-китайчонок поклонился и провёл его узким лабиринтом коридора. «Покойники» шумели, визжали девицы в неглиже, низкие лакированные столики были заставлены полупустыми бутылками шампанского, блюдами с индейкой, молочным поросёнком, малосольными огурчиками. В центре высилась квадратная бутыль мутного стекла. Спирт заменил традиционную водку. Оранжевые апельсины раскатились по полу, как ёлочные шары, бросаясь под ноги шатающимся гостям.

Сам хозяин притона, низенький, коричневый и морщинистый, как мандрагор, китаец, прозванный Цанем за смешной цокающий выговор, наблюдал за гостями.

- Цань, он немой? Какой миленький парнишечка! Почему же ты не ешь, пуся? – капризно спрашивала темноволосая красавица, пощипывая пергаментную щёку слуги-китайчонка.

- Конечно не твоя, госпоза, она моя. Кароши цлуга, поцлушный. Ницего не пьёц. Не есц. Она це мёрцвый, - китаец улыбнулся и развёл руками.

Девица расхохоталась, на запрокинутой шее сверкнули фальшивые бриллианты.

Сократ, обгладывавший ножку индейки, поперхнулся:

- Да что ты врёшь, брат! Он же ходит! – и схватил мальчишку за тонкую ручку-веточку, тут же дёрнувшись. Кожа китайчонка была ледяной на ощупь, зеленоватой и липкой.

- Цань не врёц! – возмутился хозяин, выпроваживая испуганного слугу пинком. – Он платиц долг за родицелей. Мне его продали, а он помер, - некарашо, работац надо! Как заплатиц, отпуцу.