Скиталец: Воробьиные ночи

Они свистели, выкрикивали оскорбления и кидали в мельницу камни, целясь попасть в открытое окно. Морен, остановившись позади, осмотрелся. Мельница оказалась удивительно высокой — яруса три в высоту, а и то больше — а в сравнении с неказистым и скромным жилищем мельника, выглядела и вовсе огромной. Но её запущенное состояние поражало куда больше, чем размеры. Лопасти её давно прогнили, стены просвечивали из-за щелей меж досок, а основание поросло густым мхом. Да и дом выглядел не лучше: в соломенной крыше виднелись прорехи, заколоченные ставни и дверь покорежились от времени, а крыльцо обвил дикий вьюн.

Один из мужичков — коренастый и загорелый — вновь кинул камень, но стояли они так далеко от мельницы, что он не добросил его даже до стен. Брослав свистнул, и все трое, как по команде, обернулись к нему.

— Эй! Вы что тут затеяли?

— Да вот, с ведьмачем хотели поговорить. А он не выходит.

Отвечал старосте самый высокий из компании, с кривым, переломанным носом. Третий же был настолько неприметный, что выделялся разве что охровой рубахой.

Морен подошёл к ним и тоже вступил в разговор:

— Так вы в дверь постучите. Может быть, откроет?

Мужики вылупились на него во все глаза и коренастый пролепетал:

— Тык… мы не можем.

Морен направился к мельнице, но не сделал и четырёх шагов, как из-под ног вырвался клуб чёрного дыма. Он окутал его до самой головы, резал глаза и не давал дышать, даже сквозь тканевую маску. Пришлось отступить. Когда Морен вышел из чёрного облака, Брослав сплюнул себе под ноги, а мужик с переломанным носом достал из-под рубахи золотое солнце и сжал его, как оберег.

Дым ещё долго висел пеленой, не давая подойти к мельнице, чему только способствовало глухое безветрие.

Староста вновь обратился к мужикам:

— Чего вам вообще от него надо?

— Девка моя загуляла, — заговорил с ним неприметный. — Возвращаюсь ночью, смотрю — а от неё мужик уходит. Его самого я, значит, поймать-то не успел, а к ней кинулся. Врываюсь, кричу: «Кто?! С кем посмела?!», а она в слезы.

Говорит, чародей её околдовал и по ночам к ней ходит. А она и сделать под его чарами ничё не может. Что велит — всё делает. Ужин ему накрыла, сама под него легла. Что я, просто так это оставлю? Что же я за мужик тогда?!

Он весь побагровел, голос его под конец дрожал, то ли от волнения, то ли от гнева. Морен едва слышно хмыкнул себе под нос и очень удивился, когда староста сделал ровно то же самое, не скрываясь.

— Баба твоя гулящая, — сказал он. — Это все знают.