Призраки руанского замка

По крайней мере грех гордыни был налицо - а как ещё назвать попытку придать божественным знамениям выгодный тебе смысл?

Но ни Призрака, ни ла Фонтена в тот час рядом не оказалось, и епископ ещё некоторое время мрачно напивался в одиночестве, всё больше склоняясь в мыслях к верности своего решения.

Утром у него страшно болела голова: на похмелье наложился очередной приступ - после того как Тиффен пустил ему кровь они стали приходить намного реже, но до конца не исчезли. Но боль только усилила его упрямство.

Собрав в своем доме судейский капитул, епископ объявил, что дальнейшие заседания всеобщим составом излишни, ибо чересчур отягощают как всех, кто вынужден на них присутствовать, так и казну славного города Руана. Поэтому отныне допросы пленницы будут проходить в камере, в присутствии нескольких свидетелей.

Перед тем же как возобновить допросы необходимо ещё раз изучить уже данные подсудимой ответы и выделить те пункты, на которые она не ответила или ответила недостаточно полно.

На самом деле, особой надобности в такой работе не было, но Кошон, которого начал отпускать вчерашний угар, решил перестраховаться. Если его вчерашнее решение, принятое, мягко говоря, в не совсем адекватном состоянии окажется ложно и неугодно Господу, то лучше дать тому возможность послать об этом знамение. Пять-шесть дней - а быстрее все равно не уложимся - вполне достаточно, - думал об этом Кошон.

Жан де ла Фонтен, которому, как советнику по допросам, надлежало вести эти новые слушанья, воспринял новость неоднозначно.

Он не стал открыто протестовать, что кстати сделали несколько членов капитула, видимо самые ярые сторонники подсудимой, но уже после того, как все разошлись подошел к Кошону и тихо спросил:

- Пьер, ты уверен в этом решении?

- Да, - ответил епископ, хотя никакой уверенности уже не испытывал. Вчерашние пьяные рассуждения казались ему ужасно глупыми и постыдными, но гордость не дала в этом признаться.

- Что ж, - только и сказал де ла Фонтен и направился к выходу.

Но перед самым порогом остановился, обернулся, и, устремив на Кошона полный горечи и надежды взгляд, одними губами проговорил:

- Не ошибись, Пьер... - и быстро вышел.

Кошон остался стоять посреди комнаты, будучи не в силах пошевелиться: он прекрасно понял, каких слов так и не произнес старый друг.

«На кону - твоя душа» - вот чего так и не сказал ему ла Фонтен.