Приют изгоев

Серебристые шары тем временем, словно поняв вдруг, что что-то упустили, как по команде устремились к зениту, где выстроились в один ряд, будто нанизанные на незримую, заметно дрожащую в напряжении нить; какое-то мгновение они торчали в небе причудливой тонкой башней — а потом невидимая нить разорвалась и серебристая гирлянда обрушились на площадь!

Один Абраксас стоял посреди шарахнувшихся кто куда людей. Он был вновь уже уверен в себе. И опять знал, что с ним ничего не случится, что шары не только не повредят ему, но напротив — в них его сила, в них — путь к величию, в нем то, о чем нашептывал ему вновь возникший голос.

Первые шары упали на площадь…

Серебристые шары, словно обезумевшие хорьки во всполошенном курятнике, гонялись за мечущимися в поисках спасения людьми, выбирая почему-то одних и совершенно не замечая других…

Крики, плач и стоны заполнили все вокруг, но Абраксас стоял среди всего этого и безучастно смотрел на происходящее вокруг него. Где-то в глубине сознания он понимал, что происходящее страшно и жутко, но голос, ставший — и становящийся с каждым мгновением — сильнее, нашептывал, что так надо, так надо для его, Абраксаса, возвеличивания, для славы, для.

Облепленные шарами, люди катались по земле, пытаясь их сбить, но сбить их было невозможно. Шары налипали на человека, словно комья грязи брошенные чье-то рукой,  сплющивались, растекались, обволакивали — и человек переставал отбиваться, кричать и только слабо шевелился, словно больше и больше увязая, пока вовсе не замирал, лежа на земле переливающимся комом зеркальном грязи.

Давешний молодец, который стрелял по шарам, вытащил из сумки еще пару аркебузетов и выстрелил в один такой кокон. Раздался приглушенный вскрик, кокон вздрогнул, замер, и тут же стал рассыпаться. От него начали отпочковываться шары, оставив на земле неподвижное смятое тело, выстроились над мертвым в башню, уменьшенную копию той, что недавно висела над площадью.

Прошло не больше минуты и разоренная базарная площадь была пуста: те, кого шары не коснулись, разбежались — кто во все лопатки, кто бочком-бочком, озираясь круглыми от страха глазами; кто-то и вовсе не был способен передвигаться на своих двоих, но и их врожденный инстинкт гнал прочь — хоть на четвереньках, но прочь, прочь...