Риверхилл

После смерти. Тебя обернут благословением, как новорождённого ребёнка полотном, и определят тебе дальнейшую судьбу. И, если Бог смилостивится, не будешь ты более знать ни печали, ни боли.

Всё это будет потом... А пока Майло был свидетелем падения родного города, потерявшего цвета, стремительно тонущего в ядовитой тьме. По его вине.

— Будет ли у Господа место и для меня...

—Обязательно будет. Страдания — это проверка на прочность нашей веры и наших душ. Если ты ещё веришь, ты пройдёшь. И если наша проверка — это испытание болезнью, то мы пройдём через это.

— Мы пройдём... — эхом повторил Майло.

А что толку? Кому теперь нужен его свет, честь и слава, кому нужно это бахвальство уникальной силой? Никакой разницы. Никакого смысла. И перед смертью все равны, но задача Майло стояла в том, чтобы отгородить людей — а не подвести к ней ближе. Как скот на убой.

Свет чернел отгоревшими углями. Тишина душила. Горечь осела на языке. Купол, кружащий в полусне, казался чужим, ненастоящим, построенным из грозовых туч и молний.

—Боюсь, что мы с тобой последние выжившие, Майло, — вновь замерцал голос отца.

...последние?..

Новый хлест по сердцу, располосовавший надежду. И заискрился забытый свет. Не тут-то было...

— Нет, отец, прошу Вас... — Майло подтянулся на локтях и подполз ближе. — Быть не может, что мы... Мы должны жить, биться дальше! — растирал он руки отца, и вены запульсировали, разжижая чернь.

Нет... отца не спасти. Оба раскашлялись, задыхаясь пылью и бессилием. Дым безостановочно сочился сквозь рясу, и они оба опустились на спину, так и сжимая друг друга за руку.

— Мне не страшно умирать... — смиренно улыбался отец, душой и разумом он был далеко отсюда. — И ты не бойся. Смерть — это не конец...

Майло захлопал ресницами, сбрасывая немые слёзы. Кожа медленно холодела, ниточки жизни утекали прочь, ныряя в непроглядную трясину.

—Простите меня...

— Бог простит, — прохрипел отец Яков. — Я и подавно... Помни, я всегда... любил тебя... — продолжал он сквозь кашель. — Да благословит Господь твою душу.

— Я тоже... любил Вас, отец... — выдавил Майло. — Спасибо Вам за всё.

Ниточки угасли, забрав дыхание отца, и покинутое тело обратилось в камень. Новые мотыльки взмыли к куполу, осыпая залу лоскутами пепла.

— Да упокой Господь Вашу душу, отец...

Тяжело, холодно, больно.