Риверхилл

Он впустил в себя холод, и болезнь перекрыла дыхание, стянула по рукам и ногам. То ныряя в беспросветную чернь, то выплывая из неё навстречу слабым искрам, Майло метался по постели, обуреваемый вспышками. Губы вспомнили вкус Эликсира Жизни, вкус горячей крови и железного поцелуя. Маска Элейн так и болталась на шее, и Майло прижимал её к груди, когда хватало на то сил, когда отпускали приступы.

Огоньки свечей удерживали Майло на плаву, не позволяли уйти под сонную воду тьмы. Приливы боли то захлёстывали его с головой, то отходили назад в подземный океан.

...дождись меня, Элейн...

Но за окном поднялись новые ветра. Новый холод крался по раскалившемуся телу, вместо пара выпуская пепельный дым. И дым этот сворачивался в прекрасные завитки и формы, складывался в знакомые фигурки, которые Майло узнал, не медля.

Его царствие одиночества населили презираемые когда-то мотыльки. Отныне же они стали единственными спутниками, витающими над его угасающим пламенем.

...скоро я приду к тебе...

И задуло свечи, и окутало мир в уютную темноту, нарушаемую всплесками крыльев.

Зачем вы здесь? Почему не увядаете, как прежде? Что держит вас в этой комнате, когда нечем более поживиться?

А мотыльки молчали. Плясали в нескончаемом танце, оберегая его покой. Губы беззвучно нашёптывали имя той, что пробудила в нём неведанные ранее грани, подарила смысл существования — и отняла его.

Но что это?.. Незнакомая искра. Голубое пятнышко посреди чёрно-белых теней.

«Не придёшь..»

Бабочка. Голубая бабочка, что несла осколок его света, пробиваясь сквозь орду мотыльков.

Её обещание. Её желание стать путеводной звездой.

Она сдержала его...

«Не напрасно ль я пожертвовала собой? Ты должен жить. Ты будешь...»

И раскололся мир, впившись ледяными осколками. И раскололась душа, снедаемая запертой силой. Две сущности, противные друг другу, бились за общее пристанище. Мотыльки улетучились кто куда от испуга, и Майло оглох от собственного вопля. Изогнувшись от боли, клеймившей уязвимый дар, он погрузился в белоснежное сияние, ярче которого не видел никогда.

Ему казалось, что он не живой человек, а глиняная кукла, что вот-вот разобьётся, выпустив тьму на волю. Не тут-то было. Мечась в коликах, в цветных переливах под ноющими веками, Майло чувствовал родное присутствие. Тонкие лапки, щекочущие щёку, подобные другим, но светлое, мягкое.

Боль полоснула его в последний раз — и отпустила.