Громкое безмолвие

Усадив Ансельма за более-менее чистый столик, поразогнав жадно смотрящих на свежую кровь тараканов, я принялся давать ему подробнейший инструктаж по блюдам местной кухни, после чего со смехом наблюдал, как с десятой попытки попадая дрожащей ложкой себе в рот, тот давиться куриным супчиком и временами вопросительно поглядывает на меня. Естественно, в заявленном супчике не нашлось ни должно вермишели, ни картошки, и вообще ничего съедобного! Зато там было полное изобилие когтей и клювов, что, по всей видимости, сильно озадачивало гурманские предпочтения наивной натуры, явно думающей, что здешняя еда готовится с заботой о больных.

В самый разгар моего увеселительного занятия к нам подошел профессор Берекли и с самым серьезным видом поинтересовался, что за ерундой мы прострадали все утро? Тотчас же к нему присоединился Обгалдырь со Свиномерком, а заслышав о моей беспроигрышной методике лечения, принялись освистывать мои революционные идеи, открыто намекая на то, что мой бывший наставник совершенно правильно считает меня тем, кем частенько обзывает.

Я категорически не согласился с подобного рода утверждением и со словами: «Martinus non asinus stultissimus (лат. Мартин не тупой осел)!» гордо покинул сие невоспитанное общество, не забыв кликнуть за собой Ансельма, дабы спасти его от полного несварения.

Весь остаток рабочего дня я прокоротал, обучая Ансельма превеликим премудростям альтернативной медицины и чудесам хиропрактики. Он же, в свою очередь, нервно икал, как видно, местная кухня все-таки дала о себе знать, но несмотря на данную напасть, показывал себя крайне исполнительным и весьма старательным, носясь за мной из палаты в палату то с кастрюлькой ромашкового отвару, то с притирками, то с растирками, то с примочками, то с компрессами и всем таким прочим, что требовалось, чтобы вершить революционный переворот в бездушных стенах больничного произвола.

Меня, конечно же, весьма радовало, то безоговорочное исполнение вверенных поручений, вот только та старательная исполнительность частенько подкреплялась неуклюжей угловатостью, да к тому же сопровождалась чрезмерной шумовой активностью.

Раз двадцать Ансельм ронял кастрюльку с целебным отваром, после чего обязательно поскальзывался на суетливо вытертом полу, не забывая снести все близ стоящие предметы, включая ходячих пациентиков. Пару раз он умудрился натолкнуться на шкаф в моем кабинете, а в довершении всего этого, на всех парах врезался в меня, выронив лоток с только что простерилизованными шприцами.