Моё же сердце у тебя в груди

Пока Кая танцевала с пригласившим её кавалером — вот ему она по всем правилам этикета просто любезно кивнула, никаких неприемлемых для её статуса реверансов! — он тихо пробрался к выходу и ускользнул.

Внутри него всё кипело от возмущения. Он находил поступок жены совершенно неприемлемым: оказывая королевские почести своему консорту, она тем унижала свой собственный высокий статус в глазах приближённых и подданных. Что о ней будут говорить после таких фокусов!..

За своими негодующими мыслями он почти успел добраться до покоев, как вдруг его остановил взволнованный возглас:

— Рэн!.

Он резко остановился и тяжело выдохнул. Взгляд его зацепился за высокое витражное окно, за которым медленно горел закат. Как она успела заметить его отсутствие столь быстро? Как она умудрилась его нагнать? Она хоть танец свой дотанцевала — или так и бросилась наружу, заметив, что он ушёл?

Последняя мысль особенно подстегнула его злость, вспыхнувшую, как догорающий луч в алом стекле витража. Он сделал ещё один глубокий вдох, слыша по стуку её каблуков, что она подходит к нему, и понимая, что неприятный разговор неизбежен.

Шаги смолкли; она стояла прямо у него за спиной, и избегать её дальше становилось совершенно неприемлемо.

Он обернулся, пытаясь придать своему лицу нейтральное выражение, но, видимо, не вполне в этом преуспел. Ему, к тому же, было не совсем хорошо видно её: отблеск красного луча от витража всё ещё горел на сетчатке, не желая затухать.

— Вы злитесь на меня?.. — огорченно удивилась она, и ему удалось, наконец, проморгаться и увидеть её.

Глаза её в этот момент показались ему огромными и говорящими; он поперхнулся собственной злостью и ничего ей не ответил, не смея, не имея мочь излить эту злость на неё, и предпочитая давиться ею сам.

Впрочем, само отсутствие ответа было более чем красноречиво; губы у неё задрожали.

— Рэн… — попыталась было что-то сказать она, но он перебил:

— Давайте, по крайней мере, не в коридоре.

Она хлопнула ресницами, но не обернулась — просто вспомнила, что за её спиной стоит и стража, и часть свиты.

В молчании они дошли до покоев. Этой короткой отсрочки оказалось недостаточно, чтобы Канлар успокоился; напротив, чем дальше, тем больше проблем он видел в её поступке.

Когда они остались в своей гостиной наедине, стало очевидно, что молчать дальше не выйдет — но он всё же молчал, не зная, как выразить свои мысли так, чтобы не ранить её, и глупо разглядывая бархатную портьеру. Кажется, он даже пытался пересчитать бахрому на ней.