Странник

Вздохнув, Адриана взобралась на ближайшую сосну. Сидя на ветке, она увидела: немного дальше лес обрывается, за ним лежит пологая долина, а в глубине ее под ясным утренним солнцем стоят палатки, дымятся костры, а между ними ходят люди.

— Слава тебе , Господи! — сказала Адриана, и, ломая ветки, спрыгнула в сугроб. Поднялась, отряхнулась. И тут ей стало страшно. А вдруг она сбилась с пути и налетела на орденский отряд? Или вообще забрела черт знает куда? Что же, ждать до темноты и время угробить… и так уже брюхо к спине прилипло… Она начала молиться, но мысли у нее путались, и, сказав вместо «amen» «будь что будет», она двинулась вперед.

Бесцветное зимнее солнце сияло над ее головой.

В то утро Вельф Аскел спал дольше обычного, а разбудили его крики у входа в его шатер. Он открыл глаза. Было светло, и голова — ясная. Крики не прекращались. Орал часовой у входа.

— А ну, пошел вон! Что тебе сказано!

Ответа Аскел не расслышал, но после него часовой разъярился:

— Да я ж тебя за это на куски изрублю! В землю по уши вобью!

Вельф Аскел выглянул наружу.

Часовой замахивался мечом на юного рыжего бродягу, а тот уворачивался, но не уходил. Вельф усмехнулся, глядя на это зрелище, потом спросил:

— Это еще что за чучело? Откуда он тут взялся?

— Черт его знает! Как из-под земли выскочил… — и снова замахнулся. — Убирайся, ворюга!

— Не ори, надорвешься, — сказал оборванец сиплым мальчишеским голосом. — Не мешай старшему.

— Ты кто, малый? — Вельф все еще забавлялся.

— Странник я. А ты Вельф Аскел?

— Ну, я.

— А не врешь?

— А если я повесить тебя велю?

— А если у меня к тебе важное дело?

Вельф Аскел был солдат и привык к превратностям войны, поэтому слова рыжего оборванца его насторожили. Тем более что для наемного убийцы тот был явно слабоват. Он откинул полог шатра.

— Что ж, поговорим.

Адриана стянула с головы шапку и шагнула внутрь.

— Выкладывай, с чем пришел.

— Если ты и впрямь Аскел, тогда ты должен узнать эту вещь, — сказала она, снимая цепочку с мощами и протягивая ее Вельфу.

Тот уселся на шкуры, служившие ему постелью, положил ладанку на ладонь и принялся ее разглядывать. А ну как не узнает? Тогда все пропало. И так уже она поражалась собственной наглости. Откуда что берется! Никогда в жизни не посмела бы так разговаривать, особенно с человеком, стоящим настолько выше ее, думала она, всматриваясь в лицо того, от кого ныне зависела судьба города и ее собственная судьба.

Он был еще молод — двадцати шести лет от роду.