Потерпевший кораблекрушение

Так я и лежал, морщась от того, как верёвка врезалась в свежие синяки и радуясь, что антиминс у меня всё-таки не отняли, когда — совершенно внезапно и в общем-то чудом Божьим — из единственного отверстия, расположенного под потолком, на пол спрыгнула угловатая фигура моего давешнего защитника.

Он выпрямился и подошёл ко мне — легко, невесомо ступая по доскам, полугнилым и скрипучим хуже корабельной палубы. Краше он, конечно, не стал: та же бледно-зелёная кожа, жутковатое безликое лицо, огромные жёлтые зенки, уши острые и длинные, как у собаки.

Но он пришёл помочь мне, и меньшее, что я мог сделать — это приветливо ему улыбнуться.

В ответ он сердито... курлыкнул — я не знаю, как иначе назвать звуки, которые он издавал, — и длинными острыми когтями споро перерезал верёвку. Подумав и попросив Божью Матерь усмирить моё отвращение, я крепко обнял его, как если бы он был моим долгожданным другом или дорогим родственником.

И тот засмеялся в ответ.

Мы сидели рядом на деревянной лавке и я шёпотом пытался объяснить ему то же самое, что и жителям деревни: «Оппидий, как?».

Он, если и понимал, то ничем не мог помочь и только отрицательно качал головой.

Я достал антиминс из-за пазухи, развернул, показал ему. Наполовину, надо сказать, ожидая, что близость святыни повредит моему странному товарищу — и наполовину надеясь, что нет и что с этим существом, значит, можно будет дружить.

Он глуховато курлыкнул, дёрнув горлом, и осторожно, самыми кончиками когтей, коснулся ткани.

Потом прикрыл глаза и начал раскачиваться туда-сюда, нежно воркуя. Я улыбнулся: да, антиминс был очень, очень славный. Вышивала его сестра настоятеля подворья и её ученицы — а они были настоящие девы-бабочки!

«Покажи мне путь, и я доверю тебе эту вещь», — хотелось мне сказать, но я знал, что он не поймёт. Поэтому я протянул ему ткань и повторил: «Оппидий?». Он распахнул глаза и пристально на меня посмотрел, потом взял мою руку за запястье и засунул мне же за пазуху.

Вскочил, описал несколько быстрых кругов по бане. Потом нашёл наконец уголёк и протянул его мне.

Разумеется, особо ничего впечатляющего мы достичь не смогли. Я нарисовал двух человечков и пунктирную стрелочку в сторону условного города, в который потыкал и сказал: «Оппидий!». Он нарисовал какой-то квадрат, внутри которого пересекалось несколько таких пунктирных стрелок, утыкающихся в косые крестики, постучал по нему когтём и требовательно курлыкнул.