ИНКВИЗИТОР Божьим промыслом Пожары и виселицы

– Муж мой, да примет Господь его душу, собак всегда любил, а котов не жаловал, теперь и я котов не люблю, как вспомню, так мороз по спине… - она глубоко вздыхает. - А брат Пётр встал с колен и вдруг подходит к нему и говорит с улыбкой доброй и мягкой, как со всеми разговаривал: «Нездоровится вам, сын мой?». И крестным знамением его осеняет, и ещё раз, и ещё… И тут опять у Виктора его личина вылазит, сморщенный такой, хоть и не старый, мужичок, и он стал шипеть по-кошачьи, а потом вдруг вскакивает и выбегает из трактира на двор, прочь, прочь.

А отец Пётр стоит и улыбается, а потом кривит нос… А я и все мои люди сначала не понимали, отчего это он кривится, а потом вдруг стали чувствовать вонь… Как воняло в трактире стряпнёй плохой, так и тот запах был побит новой вонью… И вонь была такая, как от отхожих канав, что роют для чёрного люда на ярмарках больших или на рыцарских турнирах, – она снова морщит свой носик, вспоминая тот случай. – И то даже хуже. А граф фон Тельвис стоит в растерянности, поганый слизень, ноги у самого тонкие, а колени аж выворачиваются назад…

- Истинно! – восклицает фон Готт.

– Истинно! Я тоже то про его колени заметил.

- Да, колени его ужасны, когда он долго стоит, - соглашается маркграфиня. – И глазки его как у хоря. Глазками этими из стороны в сторону водит, потом опять на меня глядит и говорит мне: простите, дескать, но моему пажу нехорошо. Это от духоты… Духоты! – маркграфиня снова фырчит от злости. – Мерзавец… Зловонные оба, что сеньор, что паж… Так уж все и без того поняли, что его пажу дурно, дамы мои так флаконы с духами стали доставать, брызгать на платки и через те платки дышать.

А фон Тельвис так и ушёл за своим пажом с конфузом большим. Шёл – на меня глаз не поднял, позабыл про вежливость, как торопился, прощаться не стал.

- Вот ведь какие мерзости в свете бывают! – воскликнул впечатлительный фон Готт. – И надо же, я эту тварь в руке держал!

- И вы значит, после того остались ночевать в трактире? – перебивая фон Готта с его замечаниями и восклицаниями, спрашивает у неё Хенрик.

- Нет-нет, мой друг кавалер Альбрехт сказал, что нам лучше уехать и поехать в монастырь, так как до него осталось всего немного. И дамы мои его поддержали, не хотели оставаться в этом зловонном трактире; я согласилась. И мы поехали, и поехали быстро, и уже к ночи были в монастыре. Правда, мужей в него не пустили, они разбили лагерь возле стен монастыря, но все госпожи спали в чистых кельях, без клопов и вони. И, главное, в безопасности.